Выставка получилась очень даже ничего. То есть сама по себе идея не была новой, «Жертвы политических репрессий в такой-то стране: писатели, композиторы, художники...», но вот сделано все было по высшему разряду.

Стены старого палаццо (а в Венеции других просто не бывает) задрапировали черным бархатом, поверх которого развесили фотографии, картины. Под потолком качались огромные люстры с сотнями свечей, огоньки которых плясали в свежем зимнем сквозняке. В отдельной зале выставили предметы тюремного быта, которые каким-то чудом перекочевали за кордон, письма заключенных своим родственникам, их поделки. Всех особенно тронула кукла, которую один поэт (весьма дерьмовый, кстати, Марк его никогда не любил) сделал для своей малютки-дочки из тряпок, соломы и раскрасил золой и собственной кровью. Сама дочка, ставшая тридцатилетней красавицей, была тут же, она охотно общалась с журналистами на всех европейских языках, рассказывала про своего папá, который сгинул в одной из спецтюрем для интеллигенции. Ее внимательно слушали разные смешные очкарики из Le Monde, The New Yorker и прочих влиятельных газет-журналов.

Народу нагнали, надо сказать, просто неимоверное количество: политики из самых разных стран (был даже бывший канцлер Германии), пара голливудских знаменитостей, которых по ошибке принимают за бунтарей на родине, профессура из Гарварда, несколько миллиардеров. Нобелевские лауреаты разных лет читали специально написанные по такому случаю вирши и эссе, а заслуженные теноры исполняли пронзительные реквиемы.

Марк был одной из главных фигур. Еще бы: писатель, чудом переживший «чистки» и сумевший бежать заграницу, недавний «нобель», профессор нескольких английских и американских университетов... С ним носились, как с китайской вазой династии Минь. Казалось, что если он вот сейчас скажет какую-то глупость, вроде «мне надо в туалет сходить», то они только восторженно всплеснут руками и сделают ему живой коридор до WC.

Марк был под опекой хозяина крупнейшего мирового издательства. Попасть в ряды его постоянных авторов было все равно, что сорвать джек-пот на миллион долларов. Или миллион евро - именно столько должны были в итоге заплатить Марку за три романа. Первый разошелся хорошим тиражом, его даже допечатывать пришлось, а вот с остальными двумя была проблема. Он не мог выжать из себя ни строчки вот уже четыре месяца. Дэвид, хозяин конторы, мило улыбался своему протеже, которого считал infant terrible и гением, но за всеми этими дружескими похлопываниями скрывался плотоядный ящер, который вытрясет душу из «кудесника слова и борца с тиранией», если потребуется, и никакая премия Гонкура не поможет.

Дэвид подводил к Марку наиболее важных людей: престарелую английскую принцессу, министра иностранных дел Италии и т.д., оберегая его от чересчур назойливого внимания журналистов.

В тысячный раз Марк пересказывал встречу с Великим Диктатором, которая состоялась за несколько дней до побега. Он столько раз повторял одно и то же, что с годами ему стало казаться, что вообще ничего этого не было. Что это отрывок какой-то дурной книги, написанной невесть кем.

Все внимали, затаив дыхание, зачарованно глядя на немного неряшливого человека (распущенный галстук сбился набок, волосы как всегда всклочены), который громко говорил на английском со своим неповторимым акцентом, размахивая руками - в одной бокал с виски, в другой - незажженная сигарета. Вот он, редкий миг, когда любой, пусть даже бесконечно влиятельный и богатый человек, понимает, что столкнулся с частичкой Истории. Книги Марка уже заняли свои места в библиотеке Конгресса и школьной программе ведущих университетов. О его творчестве пишут диссертации и получают за это Ph. D. Только что сняли фильм о жизни писателя на чужбине...

- Скажите, а чего вы боялись больше всего?

Марк прищурился и внимательно посмотрел на задавшую вопросу графиню какую-то. Она была очень даже ничего несмотря на свои пятьдесят. Упругая грудь взволнованно вздымалась под расшитым то ли бисером, то ли жемчугом платьем, волнуя воображение.

Нужно было выдержать положенную в такой момент паузу. Вопрос тупой и дежурный.
Он неторопливо отпил из бокала.

- Ммм... Было страшно, что отобьют руки - тогда я бы писать не смог. Они это с художниками делали в первую очередь.

По группе избранных прошелся легкий вздох восторга и ужаса. Дэвид удовлетворенно хрюкнул. Все, занавес - приз зрительских симпатий обеспечен.


Марк медленно, но уверенно хмелел. Ему подносили бокал за бокалом - Марк пил чистый односолодовый скотч, не добавляя льда, - но такое нужное опьянение не наступало. Фокус зрения начинал сбиваться, во рту становилось сухо и гадко, больное сердце предательски стучало, но не было блаженного успокоения.

Он не мог вспомнить, когда именно алкоголь перестал давать ту легкость, которая очищала голову, делала ее кристально чистой и позволяла писать ночь напролет, опережая указательные пальцы, стучащие по кнопкам допотопной машинки.

Вместо нее сначала наступала физическая усталость, которая, если продолжать пить, переходила в полную отключку.

- Дэвид, я подышу воздухом, - не очень связно пробормотал он и двинулся к выходу.
- Все в порядке, Марк? - изобразил беспокойство ящер.
- Да, все ок...

У самого входа его перехватила молоденькая журналисточка с ВВС или как-то так.

- Господин Залевский, я хотела поблагодарить Вас за замечательный слова сегодня - это было так сильно, так мощно! - затараторила она.

Марк пытался вежливо слушать, кивая седой головой, но глаза его судорожно искали дверь.

- ...мы планируем цикл передач про репрессии и хотели бы попросить Вас...

Ему казалось, что воздуха в зале не осталось совсем - все сожгли свечи и втянул в себя черный бархат, который и не бархат вовсе, а просто черная дыра. И ему надо вырваться наружу во что бы то ни стало, иначе он грохнется на мраморный пол прямо здесь и кончится от удушья.

- Позвоните... мне... завтра... отель Bauer... - прохрипел Марк и ринулся к маячившему дверному проему. Журналисточка раскрыла было рот, но сказать ничего не успела.


На улице ему сразу стало лучше. Холодный воздух, пропитанный запахом водорослей и гнилого дерева, как будто влился в него и остудил изнутри.

Марк облокотился о перила и долго смотрел на темную воду, которая казалась гораздо гуще, чем при дневном свете.

Он закурил.

Прошло двадцать лет, с тех пор, как все изменилось. Наверно, он был одним из немногих людей, которым были дарованы две совершенно разных жизни: одна - со вкусом пресной баланды и отмороженными пальцами ног, постоянного страха и отсутствия надежды; а вторая - в теплом большом доме с камином, встречами с президентами и прижизненной славой.

Но он не мог привыкнуть к этой второй жизни, которая стремительно близилась к завершению. Ему было неудобно в хорошо сшитых костюмах, он стеснялся дорогих ресторанов и отелей. По итогам пяти десятилетий самым живучим в нем оказался тот вечно голодный пацан, которого сначала дразнили за смешные уши, а потом били за непонятные большинству тексты. Марку постоянно казалось, что он проездом в этом довольном теплом мире, который организует такие вот выставки только для того, чтобы дать себе небольшую встряску - так, морщась и жмурясь, прыгают в ледяную прорубь после горячей бани, чтобы через секунду вернуться назад, в свет и уют. Ему казалось, что синий паспорт с орлом у него вот-вот отберут, а его самого отправят назад, за много тысяч километров, в страну без названия. А там...

Окурок, шипя, растворился в волне. Марк хотел вернуться в дом за плащом, но передумал, боясь снова оказаться в центре внимания.

Он застегнул пиджак на все пуговицы и двинулся к площади Святого Марка - там было кафе, работавшее допоздна.

На набережной было тихо - февраль не тот месяц, когда люди приезжают в Венецию. Лампы давали желтоватый рассеянный свет, который с трудом пробивался сквозь вечерний туман.

Мимо прошла парочка - молодая женщина смеялась, прижимаясь всем телом к своему спутнику. Они вдруг остановились и поцеловались, прямо как на известной французской фотографии - просто en passant, мимоходом.

«Красивая», подумал Марк. Ему захотелось оказаться там, рядом с ней, вот так же сжать ее молодую руку и ощутить это живительное тепло...

Вдруг ему показалось, что кто-то идет за ним - просто уловил каким-то внутренним чутьем. Он обернулся и увидел фигуру мужчины в длинном плаще и широкополой шляпе метрах в тридцати. Различить лица в таком свете не стоило и пытаться. Мужчина шел неторопливо, заложив руки в карманы плаща.

Марк ускорил шаг. Нет, не испугался, просто захотелось побыстрее очутиться в кафе и заказать себе выпить.


В помещении царил полумрак. Бармен тихо плавал за стойкой, окруженный армией бутылок. За столиком в углу дремал чудной старик в кепке, перед ним стоял высокий бокал с пивом.

Официант принес двойной виски, и Марк с удовольствием глотнул обжигающей жидкости.

Какая все-таки странная идея - построить город на воде. Что пытались доказать его создатели? Они сделали заложниками своих амбиций целые поколения, которые вынуждены созерцать, как город медленно и уверенно идет ко дну, дышать этим затхлым воздухом, которым пропитано все - даже постельное белье. Что это, извечный бунт человека против стихии? Сизиф, который на мгновение, когда камень достигает вершины, празднует победу над неумолимым божеством?

Марк давно размышлял о том, что любому Зевсу нужен Прометей. Не только и не столько народу, которому он подарит огонь. Нет, божество в первую очередь нуждается в противнике, который посягнет на его абсолютную власть. Без этого оно бессмысленно, потому что не может быть ни Добром, ни Злом, коль скоро нет той другой, обратной стороны. Сражения двух абсолютных сил между собой тоже не имеет ценности - равное может бороться с равным бесконечно. Именно поэтому нужен такой вот смертный, который обречен на заклание, но без которого божество не может проявить себя во всей своей силе. Как вирус, справляясь, с которым, организм делается сильнее и совершеннее.


- Как вечеринка?

Занятый своими мыслями, Марк не заметил, как кто-то сел за соседний столик. Услышав эти слова, сказанные на его родном языке, он вздрогнул, но сначала не поверил. Ему показалось, что этот голос прозвучал у него в голове. Он вскинул голову и узнал человека, который шел за ним по набережной.

- Удивлен? - переспросил тот. Его лица по-прежнему не было видно.

Сердце застучало в грудь, просясь выйти и умчаться к черту от этого голоса, от этого ожившего ночного кошмара.

- Ты как здесь оказался? - запинаясь, прошептал Марк.
- Удивлен... - удовлетворенно произнес человек, не обращая внимания на вопрос.

Человек достал сигарету и, поднося огонь, отвернулся, чтобы Марк и сейчас не смог рассмотреть его.

- Я там себя на фотографии не узнал. Помнишь, где мы все вместе, с Мариной?

Марку стало очень плохо. Он понял, что воздух опять закончился, но на этот раз просто так встать и выйти у него не получится.

- Ну-ну, ты как будто бы привидение увидел - усмехнулся человек. - Выпей еще.
- Чего тебе надо? - говорить без воздуха было трудно. Сердце перестало стучать и начало кричать, орать и биться в истерике.

Человек медленно затянулся и выпустил дым в Марка.

- Да так, ничего. Просто мимо проходил. Гляжу - а тут такое событие. Меня сначала пускать не хотели, но я на нашем несколько слов сказал.
- Чего ты хочешь? - еще раз спросил Марк.

Опять глубокая затяжка и дым в сторону Марка. Сигареты крепкие, он такие не курит.

- Если ты попытаешься меня тронуть, я позову полицию - в последней надежде пробормотал Марк.
- А ты так и остался трусливой падлой, как я посмотрю. Если бы я хотел тебя тронуть, то стукнул бы там, на набережной - и все дела. Труп бы нашли через пару дней только.

Живот свело, как будто кто-то большой сжал его ледяной ладонью.

- Не ссы, Маркуша.

Так его не называли очень-очень давно.

- Я ведь здесь не в качестве палача, - человек помолчал. - Кстати, знаешь, как меня теперь зовут? Я ведь имя поменял. Я теперь Пабло. Ты понял юмор, а?

Он засмеялся тихим блеющим смехом. Марку захотелось зажать уши руками, но они не слушались.

Отсмеявшись, человек затушил сигарету.

- Скажи, Маркуша, а тебе приплатили за то, что ты нас сдал или просто так отпустили? Я ведь о тебе справки наводил - ты хоть налегке сюда прибыл, но не бедствовал ни дня. Как тебе это удалось? Я вот пять лет под мостами ночевал, пока кое-как не устроился.

Марк попытался встать, но ноги затряслись, и он рухнул назад на стул.

- Просто интересно, как они там оценивали наши головы: поштучно или оптом?

Минуту они сидели молча.

- Ты в курсе, что Марина умерла в лагере? Там все дохли, как мухи. Да...

Человек снова закурил. Трясущимися руками Марк поднес бокал к губам и сделал большой глоток.

- Ладно, я пошел - у меня поезд ночью. Я и в самом деле здесь проездом. Не ссы, Маркуша - еще раз произнес человек. - Думаю, больше не свидимся.

- Ну, бывай! - он поднялся с места и подошел к Марку. Только сейчас тот заметил, что все это время человек держал правую руку в кармане. Он не успел испугаться, когда человек достал ее и протянул Марку: на ней не было пальцев, кроме мизинца, да и тот изувеченный.


Марк не помнил, как добрался до отеля. Может, ему вызвали лодку в баре. Его так трясло, что обеспокоенный портье позвонил врачу. После безуспешных попыток выяснить, что произошло, тот измерил давление и температуру и вколол дрожащему Марку успокоительное со снотворным.
Пытаясь согреться под несколькими одеялами, Марк свернулся калачиком, как делал давно, в детстве, и постепенно уснул. Сначала ему ничего не снилось, а потом он увидел, как по небу несется человек с огромным факелом в искалеченной руке. И лица Марка касался этот огонь, такой горячий, такой очищающий.

Речь Стива Джобса перед выпускниками Cтэнфорда:

Наверно, нет человека, который оказал бы большее влияние на весь мир, чем этот недоучившийся технарь, одетый в неизменную водолазку, мешковатые синие джинсы и кроссовки. По всем общепринятым нормам он никак не тянет на роль героя: внешность, особенно в последнее время, комичная, голос каркающий, а чувство юмора - специфическое.

Но как бы то ни было, именно он стал воплощением стиля, иконой современного мира или, лучше сказать, иконкой. Именно он, а не другой знаменитый очкарик, «коннектит пипл». И пипл коннектится, потому что ничего лучшего им до сего момента не предлагали.

Стив Джобс ушел. Он больше не приложит руку к разработке дигитальных шедевров, которые спорны не менее, чем их создатель, но любимы и безусловны для миллиардов. Это будет второй по счету проверкой на прочность для его детища - разница лишь в том, что в этот раз он не явится как бог из машины и не спасет его, если сонм наемных менеджеров доведут Apple до ручки.

Будут потрачены годы на изучение феномена его успеха в бизнес-школах всех мастей (ау, Сколково!), а его именем назовут библиотеки и кампусы. Но лучше, чем сам герой, его историю не расскажет никто: без лишних слов, всего в трех коротких частях. Кто знает, может, эти советы окажутся для кого-то важнее, чем новенький iPad.

Как бы то ни было, дамы и господа, Король говорит:

«Для меня большая честь быть с вами сегодня на вручении дипломов одного из самых лучших университетов мира. Я не оканчивал институтов. Сегодня я хочу рассказать вам три истории из моей жизни. И всё. Ничего грандиозного. Просто три истории.

Первая история - о соединении точек.

Я бросил Reed College после первых 6 месяцев обучения, но оставался там в качестве "гостя" ещё около 18 месяцев, пока наконец не ушёл. Почему же я бросил учёбу?

Всё началось ещё до моего рождения. Моя биологическая мать была молодой, незамужней аспиранткой и решила отдать меня на усыновление. Она настаивала на том, чтобы меня усыновили люди с высшем образованием, поэтому мне было суждено быть усыновлённым юристом и его женой. Правда, за минуту до того, как я вылез на свет, они решили, что хотят девочку. Поэтому им позвонили ночью и спросили: "Неожиданно родился мальчик. Вы хотите его?". Они сказали: "Конечно". Потом моя биологическая мать узнала, что моя приёмная мать - не выпускница колледжа, а мой отец никогда не был выпускником школы. Она отказалась подписать бумаги об усыновлении. И только несколько месяцев спустя всё же уступила, когда мои родители пообещали ей, что я обязательно пойду в колледж.

И 17 лет спустя я пошёл. Но я наивно выбрал колледж, который был почти таким же дорогим, как и Стэнфорд, и все накопления моих родителей были потрачены на подготовку к нему. Через шесть месяцев, я не видел смысла моего обучения. Я не знал, что я хочу делать в своей жизни, и не понимал, как колледж поможет мне это осознать. И вот, я просто тратил деньги родителей, которые они копили всю жизнь. Поэтому я решил бросить колледж и поверить, что всё будет хорошо. Я был поначалу напуган, но, оглядываясь сейчас назад, понимаю, что это было моим лучшим решением за всю жизнь. В ту минуту, когда я бросил колледж, я мог перестать говорить о том, что требуемые уроки мне не интересны и посещать те, которые казались интересными.

Не всё было так романтично. У меня не было комнаты в общаге, поэтому я спал на полу в комнатах друзей, я сдавал бутылки Колы по 5 центов, чтобы купить еду и ходил за 7 миль через весь город каждый воскресный вечер, чтобы раз в неделю нормально поесть в храме кришнаитов. Мне он нравился. И много из того, с чем я сталкивался, следуя своему любопытству и интуиции, оказалось позже бесценным.

Вот вам пример:

Reed College всегда предлагал лучшие уроки по каллиграфии. По всему кампусу каждый постер, каждая метка были написаны каллиграфическим почерком от руки. Так как я отчислился и не брал обычных уроков, я записался на уроки по каллиграфии. Я узнал о serif и sans serif, о разных отступах между комбинациями букв, о том, что делает прекрасную типографику прекрасной. Она была красивой, историчной, мастерски утонченной до такой степени, что наука этого не смогла бы понять.

Ничто из этого не казалось полезным для моей жизни. Но десять лет спустя, когда мы разрабатывали первый Макинтош, всё это пригодилось. И Мак стал первым компьютером с красивой типографикой. Если бы я не записался на тот курс в колледже, у Мака никогда бы не было несколько гарнитур и пропорциональных шрифтов. Ну а так как Windows просто сдули это с Мака, скорее всего, у персональных компьютеров вообще бы их не было. Если бы я не отчислился, я бы никогда не записался на тот курс каллиграфии и у компьютеров не было бы такой изумительной типографики, как сейчас.

Конечно, нельзя было соединить все точки воедино тогда, когда я был в колледже. Но через десять лет всё стало очень, очень ясно.

Ещё раз: вы не можете соединить точки, смотря вперёд; вы можете соединить их только оглядываясь в прошлое. Поэтому вам придётся довериться тем точкам, которые вы как-нибудь свяжете в будущем. Вам придётся на что-то положиться: на свой характер, судьбу, жизнь, карму - что угодно. Такой подход никогда не подводил меня и он изменил мою жизнь.

Моя вторая история - о любви и потере.

Мне повезло - я нашёл то, что я люблю по жизни делать довольно рано. Woz и я основали Apple в гараже моих родителей, когда мне было 20. Мы усиленно трудились, и через десять лет Apple выросла из двух человек в гараже до $2-миллиардной компании с 4000 работников. Мы выпустили наше самое лучшее создание - Макинтош - годом раньше и мне только-только исполнилось 30. И потом меня уволили. Как вас могут уволить из компании, которую вы основали? Ну, по мере роста Apple мы нанимали талантливых людей, чтобы помогать мне управлять компанией и в первые пять лет всё шло хорошо. Но потом наше видение будущего стало расходиться и мы в конечном счёте поссорились. Совет директоров перешёл на его сторону. Поэтому в 30 лет я был уволен. Причём публично. То, что было смыслом всей моей взрослой жизни, пропало.

Я не знал, чего делать несколько месяцев. Я чувствовал, что я подвёл прошлое поколение предпринимателей - что я уронил эстафетную палочку, когда мне её передавали. Я встречался с David Packard и Bob Noyce и пытался извиниться за то, что натворил. Это было публичным провалом и я даже думал о том, чтобы убежать куда подальше. Но что-то медленно стало проясняться во мне - я всё ещё любил то, что делал. Ход событий в Apple лишь слегка всё изменил. Я был отвергнут, но я любил. И, в конце концов, я решил начать всё сначала.

Тогда я этого не понимал, но оказалось, что увольнение с Apple было лучшим, что могло было произойти со мной. Бремя успешного человека сменилось легкомыслием начинающего, менее уверенного в чём-либо. Я освободился и вошёл в один из самых креативных периодов своей жизни.

В течении следующих пяти лет я основал компанию NeXT, другую компанию, названную, Pixar и влюбился в удивительную женщину, которая стала моей женой. Pixar создал самый первый компьютерный анимационный фильм, Toy Story, и является теперь самой успешной анимационной студией в мире. В ходе поразительных событий, Apple купила NeXT, я вернулся в Apple, и технология, разработанная в NeXT стала сердцем нынешнего возрождения Apple. А Laurene и я стали замечательной семьёй.

Я уверен, что ничего из этого не случилось бы, если бы меня не уволили из Apple. Лекарство было горьким, но пациенту оно помогло. Иногда жизнь бьёт вас по башке кирпичом. Не теряйте веры. Я убеждён, что единственная вещь, которая помогла мне продолжать дело была то, что я любил своё дело. Вам надо найти то, что вы любите. И это так же верно для работы, как и для отношений. Ваша работа заполнит большую часть жизни и единственный способ быть полностью довольным - делать то, что по-вашему является великим делом. И единственный способ делать великие дела - любить то, что вы делаете. Если вы ещё не нашли своего дела, ищите. Не останавливайтесь. Как это бывает со всеми сердечными делами, вы узнаете, когда найдёте. И, как любые хорошие отношения, они становятся лучше и лучше с годами. Поэтому ищите, пока не найдёте. Не останавливайтесь.

Моя третья история - про смерть.

Когда мне было 17, я прочитал цитату - что-то вроде этого: "Если вы живёте каждый день так, как будто он последний, когда-нибудь вы окажетесь правы." Цитата произвела на меня впечатление и с тех пор, уже 33 года, я смотрю в зеркало каждый день и спрашиваю себя: "Если бы сегодняшний день был последним в моей жизни, захотел ли бы я делать то, что собираюсь сделать сегодня?". И как только ответом было "Нет" на протяжении нескольких дней подряд, я понимал, что надо что-то менять.

Память о том, что я скоро умру - самый важный инструмент, который помогает мне принимать сложные решения в моей жизни. Потому что всё остальное - чужое мнение, вся эта гордость, вся эта боязнь смущения или провала - все эти вещи падают пред лицом смерти, оставляя лишь то, что действительно важно. Память о смерти - лучший способ избежать мыслей о том, что у вас есть что терять. Вы уже голый. У вас больше нет причин не идти на зов своего сердца.

Около года назад мне поставили диагноз: рак. Мне пришёл скан в 7:30 утра и он ясно показывал опухоль в поджелудочной железе. Я даже не знал, что такое поджелудочная железа. Врачи сказали мне, что этот тип рака не излечим и что мне осталось жить не больше трёх-шести месяцев. Мой доктор посоветовал пойти домой и привести дела в порядок (что у врачей означает приготовиться к смерти). Это значит попытаться сказать своим детям то, что бы ты сказал за следующие 10 лет. Это значит убедиться в том, что всё благополучно устроено, так, чтобы твоей семье было насколько можно легко. Это значит попрощаться.

Я жил с этим диагнозом весь день. Позже вечером мне сделали биопсию - засунули в горло эндоскоп, пролезли через желудок и кишки, воткнули иголку в поджелудочную железу и взяли несколько клеток из опухоли. Я был в отключке, но моя жена, которая там была, сказала, что когда врачи посмотрели клетки под микроскопом, они стали кричать, потому что у меня оказалась очень редкая форма рака поджелудочной железы, которую можно вылечить операцией. Мне сделали операцию и теперь со мной всё в порядке.

Смерть тогда подошла ко мне ближе всего, и надеюсь, ближе всего за несколько следующих десятков лет. Пережив это, я теперь могу сказать следующее с большей уверенностью, чем тогда, когда смерть была полезной, но чисто выдуманной концепцией:

Никто не хочет умирать. Даже люди, которые хотят попасть на небеса не хотят умирать. И всё равно, смерть - пункт назначения для всех нас. Никто никогда не смог избежать её. Так и должно быть, потому что Смерть, наверное, самое лучше изобретение Жизни. Она - причина перемен. Она очищает старое, чтобы открыть дорогу новому. Сейчас новое - это вы, но когда-то (не очень-то и долго осталось) - вы станете старым и вас очистят. Простите за такой драматизм, но это правда.

Ваше время ограничено, поэтому не тратьте его на жизнь чей-то чужой жизнью. Не попадайте в ловушку догмы, которая говорит жить мыслями других людей. Не позволяйте шуму чужих мнений перебить ваш внутренний голос. И самое важное, имейте храбрость следовать своему сердцу и интуиции. Они каким-то образом уже знают то, кем вы хотите стать на самом деле. Всё остальное вторично.

Когда я был молод, я прочитал удивительную публикацию The Whole Earth Catalog ("Каталог всей Земли"), которая была одной из библий моего поколения. Её написал парень по имени Stewart Brand, живущий тут недалеко в Menlo Park. Это было в конце шестидесятых, до персональных компьютеров и настольных издательств, поэтому она была сделана с помощью пишущих машинок, ножниц и полароидов. Что-то вроде Google в бумажной форме, 35 лет до Google. Публикация была идеалистической и переполненной большими идеями.

Steward и его команда сделали несколько выпусков The Whole Earth Catalog и, в конце концов, издали финальный номер. Это было в середине 70-х и я был вашего возраста. На последней странице обложки была фотография дороги ранним утром, типа той, на которой вы, может быть, ловили машины, если любили приключения. Под ней были такие слова: "Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными". Это было их прощальное послание. Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными. И я всегда желал себе этого. И теперь, когда вы заканчиваете институт и начинаете заново, я желаю этого вам.

Оставайтесь голодными. Оставайтесь безрассудными.

Всем большое спасибо.»

Пашик склонился над компьютером и некоторое время что-то читал, потом щелкнул несколько раз кнопкой «мыши».

- Посмотри, что я откопал!

Вадик подошел к столу, на котором рядом с ноутбуком вальяжно лежал огромный черный котище и нагло таращился на обоих человеков зеленым глазом. Второе око он потерял в неравной борьбе с бультерьером дворового хулигана Зека, который натравил мегапса на безмятежно прогуливающегося кота. Буль прокусил голову бедного животного, сломал ему несколько лап и готов был уже распотрошить по полной программе, если бы не выскочивший на дикие вопли отец Пашика.

Пашик, подобравший Вельда еще котенком, долго вынашивал его, менял повязки и возил в местную ветлечебницу, где для очистки совести коту вводили физраствор внутривенно. Несмотря на интенсивное лечение, кот очухался и начал быстро набирать вес, гулянию на улице предпочитая неторопливое созерцание голубей на подоконнике. А бультерьер Зека в скором времени безвозвратно сгинул.

На экране был коллаж президента США Джорджа Буша-младшего, у которого половина мозга была открыта, и в нее прямиком шли сигналы из космоса.

- Оказыватся - быстро заговорил Пашик, - что наши спецслужбы пытались влиять на решения Буша посредством радиосигналов, маскируя их под голос Божий!

Вадик недоверчиво посмотрел на товарища. В этой, на первый взгляд, гладкой теории явно затаился кариес.

- Я не совсем разобрался с этим, но источник достоверный, - убежденно сказал Пашик.

Кот повернулся на другой бок и тяжело вздохнул.


В Буэнос Айресе очень трепетное отношение к животным. Они там повсюду: в парке Чакабуко скачут откормленные обезьянки, которые подобно белкам в лондонском Гайд-парке грязно пристают к туристам, во дворах белых вилл можно увидеть целую стаю собак, которые греются на солнце рядом с избежавшим Нюрнбергского процесса нацистом в инвалидном кресле. Но больше всего там кошек. Огромных, с непривычными для европейского кошатника шаровидной головой и квадратным туловищем. Иной раз мне казалось, что именно они являются негласными хозяевами этого впавшего в легкую прострацию прекрасного города.


Выйдя из подъезда, Вадик неторопливо побрел по отстроенному пару лет назад бульвару позади своего дома. Он хотел сосредоточиться, но в голову лезли совершенно посторонние хульные мысли. Через некоторое время Вадик понял, что это беспощадный, сметающий на своем пути зов плоти. Он достал из кармана телефон и быстро набрал смску одним пальцем: «привет соскучился что делаешь сегодня вечером?».


Перефразируя великих, можно сказать, что «в деревне секс живет не по углам, как думают насмешники, а всюду». Эротическая энергия провинциалов поражает. Видимо, это связано с отсутствием динамики в других областях жизни, в результате чего население всех возрастов предается самым разнообразным любовным играм. Вадик не раз становился объектом недвусмысленных намеков со стороны не по годам опытных старшеклассниц, но предусмотрительно включал дурака в общении с ними, и не позволял яду проникать себе в кровь.

В летние месяцы, когда курортный городок становился местом притяжения для самых разных категорий отдыхающих, он частенько помогал девушкам и молодым женщинам реализовать на практике идею курортного романа. Однако в несезон Вадику приходилось нелегко, так как круг его знакомств был узок, а необходимость активных действий или даже их имитации для удовлетворения насущной потребности внушала некоторый дискомфорт.

Пару лет назад Вадик встретил Галю, бывшую свою ученицу, которая работала продавщицей в магазине, где он часто покупал продукты. Их отношения носили совершенно неопределенный характер, виной чему была природная нерешительность Вадика и отчасти нежелание Гали перейти на какой-то иной уровень. Они хаотически встречались и жарко любили друг друга в бывшей детской Вадика под строгим взглядом родственников со старинного черно-белого фото. В редкие посткоитальные моменты полной и безоговорочной капитуляции перед натиском блаженного успокоения его посещала так хорошо знакомая многим взрослым мальчикам мысль «А может?...». Однако тем и отличается мальчик от мужа, что делает, а не размышляет. И все чаще в последнее время Вадик с некоторой тоской наблюдал, как Галя, никогда и не бывшая совсем близкой, растворяется в слабой утренней дымке, подобно пароходику «Иван Кочубей», который отвозит очередную порцию отдыхающих в незабываемый трехчасовой круиз по водам Черного моря.

Как и следовало ожидать, Галя не ответила на смску сразу, а звонить друг другу у них не было заведено, поэтому Вадик отправился дальше, несколько прихрамывая от внезапно ставших тесными джинсов.


Пару минут спустя он увидел Юрика с коляской, плавно выруливающего из-за магазина «Бытовая техника Ltd.». Спастись от столкновения не представлялось возможным, и Вадик тяжело вздохнул, предчувствуя долгий бессмысленный треп с бывшим другом детства и проклиная свою врожденную вежливость.

Юрик шел гладко и уверенно, выпятив появившийся некоторое время назад мамончик. В одной руке у него была бутылка пива, в другой - вечная сигарета. Коляска, казалось, катилась сама собой под воздействием Юриковой самоуверенности.

Юрик был редким типажом, который Василий Шукшин умело описал в рассказе «Срезал». Еще в детстве он проявлял завидное умение показать другим пацанам во дворе, что они недопонимают чего-то самого главного. С годами этот талант был Юриком немало отшлифован, отчего любой находящийся рядом с ним автоматом переводился в категорию полного дебила и получал порцию снисходительных комментариев и советов. При этом, несмотря на реальное состояние вещей, дела у Юрика всегда шли лучше всех. Казалось бы, такими темпами он давно должен был преуспеть, но вместо самого весомого положения в обществе занимал квартиру покойной бабушки своей супруги, которая раз и навсегда смирилась с уготовленной ей ролью жены декабриста.

- Ну, как оно - утвердительно хмыкнул Юрик, вяло пожав руку Вадику.

-Да нормально... - попытался оправдаться тот.

Юрик улыбнулся, поднес ко рту бутылку и лукаво посмотрел на приятеля.

- Бабу-то не нашел еще?

- Да так, есть одна...

Юрик решительно отмел невзрачные возражения школьного учителя и стряхнул пепел на асфальт.

- Пора жениться тебе, - благословил он.

Вадик промычал что-то невнятное, чувствуя свинцовую тяжесть во всем своем теле, которая приковывала его к месту и заставляла слушать неторопливую речь Юрика.

- Как у тебя с работой? - попытался он атаковать, зная, что тот несколько месяцев назад был уволен из банка в ходе массовых сокращений.

Юрик неопределенно мотнул головой:

- Да вот, думаю пока, куда податься. Выбираю - весомо изрек он.

Податься в крошечном городе, забытым не только Богом, но даже собственной администрацией, было решительно некуда, и Вадик в который раз поразился способности товарища переворачивать все с ног на голову.

В последней попытке перевести разговор в другое русло Вадик покачал коляску, в которой сосредоточенно жевал соску крупный бутус.

- Подрос-то как! - жалко подлизался Вадик.

Юрик сделал большой глоток - кадык при этом ходил вверх-вниз, как лифт - и ухмыльнулся, будто в этом факте была его лишь заслуга.

- Себе такого заведи! - поощрил он.

Вадик резко оторвал руку от ручки коляски.

- Ну, давай, пошел я...

- Так мы тебя проводим - нам все равно еще полчаса гулять.

- Да не, - торопливо возразил Вадик, - я не домой! Мне тут зайти надо...

На секунду он почувствовал себя Пашиком. Ощущение было не самым приятным.

Юрик всепонимающе улыбнулся и протянул мозолистую загорелую руку:

- Ну, дай краба!


То, как особи мужского пола, от сопливых пацанов до матерых уголовников, здороваются в фавелах Йоханебсурга, сильно смахивает на балет. Па-де-де начинается с того, что завидев друг друга на расстоянии, они принимают бойцовскую позу и начинают стремительное сближение. Маленькими шажками они проносятся эти десять метров, пристально глядя партнеру в глаза, после чего сцепляются ладонями согнутых рук и притягиваются друг к дружке до тихого удара грудной клетки о грудную клетку - звякают цепи, кольца и браслеты. В момент телесного контакта устанавливается наипрочнейшая связь двух самцов, которые за секунду считывают необходимую информацию на самом базовом уровне. Они обмениваются короткими, как выстрелы, ничего не значащими фразами и стремятся дальше. Быть может, пару часов спустя один спустит курок, нацелив пистолет на другого.

Я провел добрые полтора часа, наблюдая за этим действом из машины, пока шофер не дал мне понять, что моя жизнь стоит раз в сто меньше камеры Canon у меня в руках.


Вадик медленно брел по бульвару, который плавно перешел в заросшую старыми вязами и тополями улицу. Он давно прошел собственный дом. Его мысли вернулись к фильму, который он смотрел несколько дней назад.

Главный герой - молодой, преуспевающий редактор журнала, вдруг получает апоплексический удар, в результате которого оказывается прикованным к кровати. Единственный движимый орган - это глаз, с помощью которого он постепенно начинает общаться с окружающими. Более того, герой постепенно надиктовывает целую книгу о заточении себя в сломавшимся вдруг теле. После выхода книги, ставшей бестселлером, он умирает.

Вадик был сильно впечатлен увиденным. Дело было не только в неимоверной, выходящей за грани разумного, человеческой силе воли, сколько в возможности мозга переживать как в первый раз события многолетней давности, а также создавать новые, такие же яркие и интенсивные, придавая им ценность реальных.

Вадик давно подозревал, что значение информации, получаемой через доступные здоровому человеку органы восприятия, со временем уменьшается, так как мозг способен восполнить недостающие элементы на основании имеющегося опыта. Так, например, необязательно совать руку под горячую воду, чтобы понять, что произойдет - мозг помнит не только ожог, но и то, какой именно будет боль, что ожог отличается от укола или ушиба. То же самое относится и к более сложным чувствам: если задаться целью, то можно воскресить ощущение от поцелуя или даже телесной близости (последнее Вадик проделывал регулярно и не без успеха), ведь все они суть электрические импульсы разной интенсивности.

Идем дальше. Если разработать некоторый алфавит, то есть набор базовых впечатлений и ощущений, то можно пользоваться ими как конструктором, создавая опыты, которых не было в реальной жизни. А если при этом уметь управлять их амплитудой, то можно усиливать некоторые ощущения: зачем прыгать с парашютом, если ты знаешь, каково падать даже с незначительной высоты? Просто увеличиваешь восприятие силы падения!

Человек, обладающий писательским даром, сможет описывать то, чего он, на самом деле, не испытывал с убедительной четкостью. Вадик думал, что практики индийских йогов и буддийских монахов, которые полностью отрешались от реального существования, но могли поведать о сверхъестественных явлениях, коренились в таких вот возможностях.


Во дворе напротив подъезда сидел Панк, в миру Николай Дошкевич, один из самых старинных приятелей Вадика.

Панк был на два года старше, что не мешало мальчикам тесно дружить в детстве, играть в мушкетеров и рвать шелковицу. После некоторое время они не общались, но в подростковом возрасте сошлись снова. Как это часто бывает, их общение носило несколько запойный характер, который наверняка знаком каждому: почему-то вдруг начинаешь дружить только с кем-то одним; вы ходите друг к другу в гости, проводите большое количество времени вместе, пренебрегая остальными связями.

В этот период их отношения были отмечены катанием на велосипедах и уроками езды на скейтборде, который Николай освоил довольно прилично для советского пацана. Кстати, кличка «Панк» появилась именно тогда. Тряся ирокезом, старший товарищ много и подробно рассказывал Вадику об этой новой культуре, сдабривая свой рассказ немалым количеством романтических деталей. В какой-то момент Вадик почти поддался на неявные уговоры примкнуть к братству, но природная осторожность пересилила. Он понял, что панки, по сути - грязные засранцы, и отказался от идеи.

Потом Панк ушел далеко в отрыв, превратившись из смышленого, в общем-то, мальчугана в настоящего infant terrible. Для подростка начала 90-х это значило курение, исключение из школы, мелкие правонарушения и, в итоге, пристрастие к наркотикам.

Вадик знал о взрослом Панке немного. Он то женился, то разводился; то бросал дурь, то возвращался к ней снова. Приятели обменивались приветствиями и ничего не значащими фразами при редких встречах.

Сегодня Панк выглядел спокойным и умиротворенным. Он сидел, прислонившись спиной к большому тополю, росшему прямо за скамейкой.

Вадик подошел поздороваться.

- Привет.

- О, здорово - протянул Николай. Вообще, людям, злоупотребляющими психотропными средствами, свойственна какая-то медлительность речи, продолговатость, если можно так выразиться, гласных.

Вадик пожал мягкую руку.

Перекинувшись парой фраз, они закурили и некоторое время стояли молча.

- Ты как, еще в школе?

- Да, по-прежнему. А ты?

- Да так, чиним помаленьку.

У Панка был некоторый талант по механической части, он небезуспешно чинил старенькие иномарки всех мастей в гараже отца, переоборудованном под мастерскую.

Докурив, Вадик хотел прощаться, как вдруг Панк тихо пропел:

- Дунуть не хочешь?

От удивления Вадик замер на месте.

- Эээ...

Нет, разумеется, ему приходилось пробовать «план», которого на южном курорте было предостаточно. Однако то было летнее баловство, когда вся атмосфера способствовала легкому безумству. Курить же сейчас, да еще и в компании такого персонажа, как Панк, ему казалось совсем неправильным.

- Да не, мне еще контрольные проверить надо... Пора идти.

Панк насмешливо посмотрел на него:

- А че ты контролируешь?

Вопрос прозвучал также неожиданно, как и предложение.

- Ээээ... Ну, как, английский...

- Английский что?

- Мм... язык...

Панк криво усмехнулся.

- Да не гони ты. Нельзя контролировать язык. Давай, «план» качественный, но легкий.

Внезапно Вадик сдался.


Они тихо выпускали едкий дым, отрешенно глядя перед собой. Вадик чувствовал только совсем легкое головокружение, как от сильных сигарет.

- Да, ничего так, - сказал он, чтобы разбавить тишину.

Панк промолчал.

На тополе громко закричала ворона.

- Не берет совсем - несколько обеспокоенно добавил Вадик.

Панк согласно кивнул.

- Просто мне кажется, что эффект должен уже наступить.

- На кого?

- Что «на кого»?

- Эффект. На кого он наступить должен? - вяло протянул Панк.

Вадику стало смешно: и в самом деле, у «эффекта» нет ног, но он наступает. Как? А еще вот можно сказать «похолодание наступает на Европу», но это уже другой оттенок. Панк был прав - язык нельзя контролировать!

- Послушай, я тут подумал, - быстро заговорил он. - Язык, по своей сути двойственен. С одной стороны, это акустическое порождение - мы говорим слова. Но с другой, есть письменность, значит, он визуален. А визуально только то, что материально, понимаешь?

Панк отпил воды из бутылочки и протянул ее Вадику. Тот понял, что во рту стало как-то сухо.

- Я веду к тому, что язык - материален!

Сердце бешено колотилось в груди.

- Кого ведешь? - переспросил Панк.

Вадик осмотрелся. Ему показалось, что дерево акации, которое испокон веку росло у дороги, появилось совсем недавно.

- Эээ... мысль... Мысль веду.

Панк прикрыл глаза.

Дома, гаражи - все вдруг стало новым. Вадик смотрел на эти давно знакомые предметы, как в первый раз. Он вдруг понял, что за пределами двора вполне может скрываться совсем другой город, с другими улицами, людьми, укладом жизни. Он как бы перешагнул некоторую границу и оказался в ином измерении.

Объяснить это было сложно, но он попытался:

- Понимаешь, такое ощущение, что я как бы здесь, а на самом деле, и не здесь вовсе! Это... Это... Как бы так сказать...

- Трансцендентный опыт - подсказал Панк.

В других обстоятельствах Вадик изумился бы такой четкой характеристике его собственных ощущений из уст неокончившего школу механика, но сейчас он лишь энергично закивал головой.

- Именно! Я об этом думал по дороге домой. Вообще, последнее время часто об этом думаю... Можно смоделировать совершенно разные реальности, а потом прочувствовать их, понимаешь?

Панк кивнул. Он все понимал. Ворона каркнула еще раз.

Прощаясь, Вадик попросил у Панка немного мелконарезанной травы из спичечного коробка.


После необычного возбуждения Вадик ощутил резкую усталость. Придя домой, он тут же упал на кровать, как был: в джинсах и рубахе - и проспал до глубокой ночи.

Часа в два он проснулся. За окном светила почти полная луна. Вадик умылся, вскипятил воду, сделал чай и бутерброд с сыром «Виола».

Он включил компьютер и открыл почту. Первым в глаза бросилось сообщение с заголовком «от редакции LiveJournal»:

«Пользователь odyssey, поздравляем, Ваш блог попал в десятку самых посещаемых в ЖЖ!»

Вадик прочел сообщение несколько раз, потом стер.


Он закурил и довольно долго сидел перед монитором. Потом напечатал:

«В Боливии меня ждал известный художник Гастон Угалде, эпатажный скандалист, а также личный друг президента Моралеса. Тот самый, который сделал портрет Мадонны из листьев коки. Его часто называют «Энди Уорхолом из Анд».

Мы должны были отправиться в знаменитую соляную пустыню Salar Uyuni, где он приготовил для меня ни с чем несравнимый психоделический сеанс с применением легких наркотических средств...»

Утро всегда давалось с трудом. Еженощные бодрствования за компьютером вперемешку с кофе и сигаретами привели к тому, что Вадик первую половину дня проводил в неком промежуточном состоянии между реальностью и контентом с посещаемых им сайтов. Количество сайтов множилось, создавая причудливый накопленный эффект, при котором мозг отказывался воспринимать какую бы то ни было информацию вообще, и Вадик плыл по волнам легкого бреда в мятой рубашке и заляпанных джинсах, пугая учеников средней школы №17 воспаленным взором и плохо выбритыми щеками.

Вот уже семь лет он преподавал английский язык в родной школе, куда устроился после окончания университета. Ненадолго, как тогда казалось - заболевшей матери требовался уход. Через год после ее смерти он вернулся в столицу, но что-то поменялось, и, не сумев поймать нужный ритм, Вадик быстро приехал домой.


- Привет, позвоночные, - поприветствовал он 10-Б класс.
- А как будет «позвоночное»? - тут же отреагировала Тоня Кислина.
- Фак ю - по слогам произнес Вадик.
Тоня старательно записала что-то в тетради.
- Ну, что у нас сегодня? - задал он вопрос самому себе.

С программами в школах царил полный хаос. Предпочтение над всеми предметами отдавалось государственному, то есть украинскому, языку, который новый президент с обожженным революцией лицом насаждал неистово, с пугающим упорством камикадзе. Русский и литература сжались до двух часов в неделю, иностранным языкам отдавалось тоже два, что было также нелепо, как распевание национального гимна на каждой линейке.

За два урока в неделю невозможно научить никого ничему. Поэтому Вадик, отрабатывающий положенные часы как трудовую повинность, позволял себе всяческие вольности, как например, просмотр любимых им фильмов в оригинале, разбор текстов песен группы Nirvana и Radiohead, а также составление матерных частушек на английском языке. Последнее пользовалось наибольшей популярностью. Оценки он ставил произвольно, в зависимости от настроения и самочувствия в данный конкретный день.

- Давайте сегодня почитаем новости.
Он подключил компьютер к проектору, и на белой простыне поверх черной доски (да, в школах все еще пользовались старым добрым мелом!) возникли заголовки с сайта New York Times.
- Горидиенко, начинай первую - сказал Вадик, предвкушая удовольствие.
Посопев, Сеня неуверенно произнес:
- Зе ЮэС амбассАдор ин Раша...
- ЭмбЭссадор, мой хороший. Посол доброй воли по-нашему.
- А разве «добрая воля» не ‘goodwill'? - влезла Тоня.
- Фак ю, Антонина, я же тебе сказал. Не мешай мне работать.


Что меня больше всего поразило в США, так это уровень охраны в обычных, public, школах. Во-первых, по периметру курсирует несколько рейнджеров с самым что ни на есть настоящим оружием, один был даже с «винчестером». Во-вторых, каждого заставляют пройти через металлоискатель, отчего на входе скапливается внушительных размеров очередь. Казалось бы, пронести оружие при такой степени защиты просто невозможно, но нет: только за время моего пребывания случилось несколько эпизодов, когда ученики отстрелили головы своим одноклассникам.


Было странно и немного жутковато работать с теми же учителями, которые учили его самого. Ни с того ни с сего они стали коллегами, что подразумевало обмен мнениями и неформальное общение. И то, и другое было совершенно немыслимо в случае шестидесятипятилетних заслуженных работников на ниве просвещения, которые получали ни с чем несравнимое удовольствие от выпавшего им редкого счастья продолжить образование Вадика.

- Ну, что Вадим Викторович? - военрук был, как всегда, подтянут и бодр. Его безупречно выскобленные щеки покрывала густая пленка из «шипра».
- Честь имею! - вытянулся Вадик и отдал честь.
- Левую руку да к пустой голове?.. - Геннадий Петрович покачал пробором и взял бывшего ученика под локоток.
- Вадик, ты ведь много читаешь, так сказать, вражеские газеты в этом, как его...
- Дабл ю - дабл ю - дабл ю, - скороговоркой произнес тот.
- Да, блин, именно. Так вот скажи, что там пишут про наши последние инициативы о развертывании ракетных дивизий в Калининграде?
- Ругают, товарищ подполковник!
- То есть восприняли серьезно? - под «шипром» разгорелся румянец.
- Более чем. Геннадий Петрович, у меня занятие - я журнал поменяю только...


Нет места более тоскливого, чем учительская средней школы образца середины 2000-х в маленьком провинциальном городке. Оставшиеся с незапамятных времен аспарагус в горшке на большом шкафу и разросшийся до пугающих размеров; голубоватый глобус на пыльной ножке; расписание занятий под стеклом на разнокалиберных столах учителей - все это приводило в уныние неспособностью поменяться в принципе, хотя именно в стенах этого заведения происходят самые стремительные метаморфозы в жизни человека, который за десять лет учебы мутирует до неузнаваемости.
Апофеозом стабильности был сам директор, Виктор Ефимович или Дракула, как его ласково называло поколение Вадика. За тридцать лет безраздельного правления школой он ухитрился не допустить ее скатывания в пропасть, как это произошло с другими заведениями города. Дракула без устали искал и находил новых спонсоров, которые снабжали школу новыми компьютерами для класса информатики (именно так именовался этот предмет), помогали с ремонтом и прочее-прочее. Видимо то удушающие чувство страха, которые испытывали бывшие его подопечные, преследовало их и после окончания славной школы с углубленным изучением математики и не позволяло отказать в просьбе.


На юге Сицилии повсюду чувствуется глубочайший респект к людям старшего возраста. Несмотря на некоторую медлительность их никто не пытается подогнать, а тихой журчащей речи внемлют с великим тщанием. Один такой персонаж сел за соседний столик уличного кафе и, по всей видимости, задремал. Так все официанты обходили его стул на почтительном расстоянии, дабы случайно не толкнуть и тем самым не разбудить. Правда позднее я узнал, что он является «консольере» местного крестного отца.


...По дороге домой Вадик решил заглянуть к приятелю, живущему в соседнем дворе.
Как и дом Вадика, это было одно из тех странных сооружений, которым не дано состариться красиво. В отличие от, например, «сталинских» домов, которые с годами только хорошели и пользовались повышенным спросом, эти пятиэтажные строения времен позднего застоя изначально создавались, чтобы сделать живущих в них людей несчастными. Любые попытки современного руководства города придать им более привлекательный вид: покрасить фасады или поменять деревянные ставни на стеклопакеты - терпели стремительный крах, делая их еще более уродливыми.
- А, привет-привет! - Пашик широко улыбнулся, приглашая Вадика войти и одновременно заслоняя проход.

Пашик жил с родителями, не работая уже полгода. Последняя его должность - оператор ПК в местном отделении налоговой инспекции - подразумевала внесение данных в базу или, попросту говоря, перепечатку документов. Это задание Пашик блестяще провалил, хотя в университете программировал почти на всех известных науке языках и считался одним из лучших выпускников.
«Что-то во мне надломилось», любил сказать он, задумчиво глядя вдаль. Поискам этой причины он, видимо, решил посветить остаток своих дней.

- Че вчера делал? Че не зашел? - спросил Вадик.
- А, да замотался совершенно. Матушка отправила на рынок, потом отец попросил помочь в гараже, потом с собакой гулял...
- У тебя нет собаки.
- Да, точно. В общем, так весь день и прошел.

Отец Пашика представлял собой гибрид Наполеона и Моцарта-старшего. Бывший военный западной группы войск поставил перед собой задачу воспитать из сына наследника и привить свойственную ему самому жажду ко всему новому, особенно если это касалось автомобилей. Он сутками напролет просиживал в гараже, разрабатывая прибор для диагностики состояния цилиндров двигателя без необходимости его разборки. Результаты были обнадеживающими, ему только требовалась поддержка сына в написании программного обеспечения, но Пашик...
Осознав, что чем ниже падет он сам, тем больнее будет отцу, Пашик стремительным домкратом ринулся вниз, бросив хорошую работу и купленную родителями же квартиру в столице и переехав домой.

- Слушай, ну мне это надо реально. Давай, доделай на неделе.
Месяц назад Вадику требовалась небольшая помощь в знакомой Пашику области. Обращаясь к нему, Вадик понимал, что с таким же успехом может попросить об одолжении соседского спаниеля. Он давно сделал все сам, но эксперимент продолжался.
Услышав просительные нотки в его голосе, Пашик встрепенулся и бросился к компьютеру. На его губах играла плохо скрываемая улыбка.

- Да, прости, давай прямо сейчас доделаю!

Сутки напролет Пашик проникал в самые потаенные уголки Интернета, выискивая на далеких серверах такую специфическую информацию, как анализ возможного гендерного взаимодействия в постъядерном мире. Он занимался проблемой измененного сознания, что в его случае сводилось к созерцанию рисунков, сделанных «под грибами» какими-то норвежскими наркоманами. Ненадолго выныривая из этого адского кибербреда, Пашик поглощал еду, приготовленную матерью, под неодобрительным взглядом потерявшего покой отца.

Год 2010 был не хуже и не лучше любого другого. Чаще говорили про то, что кризис закончился, но будет еще один, быть может, даже хуже. Вышел iPhone 4G и окончательно превратил продукцию Apple в явление масскульта, лишив тем самым любителей «макинтоша» возможности обратить на себя внимание в кафе.

Быть может, много лет спустя, кто-то назовет этот год «переломным» в том или ином смысле. Но скорее всего, он канет в календарной топке, как многие другие года, полные разрозненных событий. Не претендуя на звание «Лучшего обзора», мы приведем те из них, которые кажутся нам наиболее интересными.


Вначале было слово

После присуждения журналом «Time» титула «Человек года» создателю Facebook, Марку Цукербергу, который совсем ненамного обошел Джулиана Ассанджа и его Wikileaks (решение было принято редакционной коллегией вопреки мнению проголосовавших на сайте читателей), этих вундеркиндов назвали двумя сторонами одной медали. Вроде как, Цукерберг людей сплачивает и всячески заводит друзей, коих у него уже 600 млн., а Ассандж только и твердит, что о глобальном заговоре.

Мы рискнули не согласиться и в качестве довода приведем следующие аргументы.

Con: Социальные сети

Одноклассники.ру превратилось в место для знакомства самых базовых слоев населения. Да, здесь можно найти своего сокурсника, но чаще всего объектом пристального внимания становятся подруги/друзья друзей с привлекательными фотографиями. Дальше отсылается платный «подарок» - уродливая картинка с цветами или машинкой, пишется что-то вроде «привет, я Вася, а как у тебя дела?» после чего можно рассчитывать на получение заветного телефонного номера и - Бог даст! - встречи в Кофе-хаусе.

Вконтакте.ру: несколько маргинальная часть общества с латентной склонностью к правонарушениям с радостью включит вас в сообщество любителей извращенного порно («Лошади и мы, часть 2-ая») или подскажет, где можно бесплатно скачать последний сингл Мэрлина Мэйсона назло всем звукозаписывающим компаниям мира.

Facebook.ru: либерально настроенные журналисты, непризнанные горе-писатели, просто «я не такая» девушки - все они в течение 5 минут после регистрации запишутся в ваши друзья и, прояви вы неосторожность, тут же разместят на «Стене» приглашения в свои блоги. На ЖЖ, разумеется.

Истинная проблема соцсетей в том, что никто так до конца и не понял, «в чем цимус». Вроде, сотни миллионов профилей, вроде, собрана уникальная информация, которой могут гордиться ФСБ, ФБР и Ми6 вместе взятые. Ан нет - ни одна сеть не монетизируется должным образом. Иначе говоря: на данный момент при 600 млн. пользователях выручка Facebook составляет порядка 700 млрд. в год. То есть только один из десяти юзеров готов потратить 10 долларов в год на любимой страничке. Меж тем чародеи на вторичном рынке акций не унывают и гонят капитализацию все дальше вверх, вопреки любому здравому смыслу - на момент написания рыночная стоимость компании оценивается в 50 млрд. долларов, то есть теоретически, купивший ее получит прибыль только через 100 лет после покупки.

Pro: Wikileaks

Если вы хотите поговорить об истинном служении человечеству, то австралиец Джулин Ассандж может быть неплохим образчиком. Он явно не печется о собственном благополучии, при задержании в Великобритании на его личном счету было порядка 30 тыс. евро. Согласитесь, немного для парня, который поставил на уши весь мир.

Зато теперь мы знаем, как называют между собой лидера любой страны американские дипломаты - там подобралась занятная компашка. У нас не осталось сомнений в методах ведения войны в Ираке. Готовится порция секретной информации о закулисье одного из крупнейших банков мира - Bank of America. И многое-многое другое.

Так ли важно народу знать правду о том, что творится от их имени и за их счет? Если нет, то почему каждый новый руководитель страны обещает разобраться с «нецелевым расходованием государственных средств», попутно призывая «к разрядке напряженности на планете»?

Перефразирую: скорее всего, большинство не хочет знать об истинном положении вещей, потому что банально не готово. Правда ослепляет, но потом начинаешь смотреть на окружающих по-другому. Кто не хочет - вперед, на Одноклассники!


Хлеб наш насущный

Ресторанный бум в столице продолжился в этом году после небольшого затишья в 2009.
Всегда поражали те горе-рестораторы, которые решаются открыть явно проигрышное заведение несмотря ни на что. Может, они думают, что именно в их случае случится заветный «авось», и публика полюбит ресторацию со средним чеком далеко за 2000 руб., тиражным интерьером от Альбины Назимовой и названием типа «Piazzo di Marco», будто выбранном из учебника итальянского для безнадежных?

Таких релизов в этом году было большинство.
Гениев, к которым хочется приходить вновь и вновь меньше. Но они есть:

Pro: Ragout

Да-да, я знаю. Об успехе этого детища Алексея Зимина не писал разве что ленивый, но оно того стоит, поверьте. Мне не нравятся самоуверенные официанты, тесно приткнутые друг к другу столики и слишком интеллектуальная публика сплошь с айпэдами. Но за бургер в исполнении Зимина я готов простить все. Радует то, что впервые за довольно долгое время это не сетевое заведение, созданное одной из священных коров нашего ресторанного бизнеса. Говорят, что Деллос большую часть времени проводит в Париже, где открывает кондитерскую. Пусть не возвращается.

Еще одно Pro: Upside Down Cake Co.

Чтобы вы понимали, Айзек Корреас - это тот человек, который подарил Москве салат из печеной свеклы с козьим сыром. Его рецепты тиражирует любой мало-мальски продвинутый ресторан.

Новое заведение - кондитерская на Большой Грузинской - рискует стать меккой для всех любителей хорошей выпечки, ибо морковный торт Айзека забыть не возможно.

Con: «Куршавель»

Понимаете, есть такое понятие - отсутствие вкуса. Так вот создатели этого ресторана продемонстрировали его по полной программе. Символично и то, что они, то есть создатели - это «Гинза» и «Новиков групп». Про последнего все известно уже давно: он сам как-то признался, что не знает, сколько точно у него ресторанов. А вот за первых ребят немного стыдно: они хорошо начали, но попали в дурную компанию. Запомните: больше не есть лучше.

Заведение с одиозным названием, безвкусным интерьером и, что гораздо страшнее, безвкусно-безымянной едой, стало апогеем разложения крупных ресторанных сетей.


Криминальное чтиво

События в глянцевой журналистике радовали своей хаотичностью: сначала уволили Хромченко, потом Долецкая взяла у уволенной Хромченко интервью, где вдоволь поиздевалась над бедняжкой. Через пару недель уволили Долецкую. Хромченко не стала брать у нее интервью, а просто начала выпускать журнал назло бывшему работодателю. Николай Усков безуспешно пытался прописаться на просторах WWW, но был осмеян еще больше, чем после провала его литературного труда «Зимняя коллекция смерти». Tatler состоит из нечитаемых заметок г-жи Собчак и г-на Йозефавичуса.

Сначала была надежда на Esquire, но молоденький Филипп Бахтин не справился с грузом ответственности и превратил забаву для интеллектуалов в боевой листок, в котором подробно перечисляются все зверства кровавого режима. Быть может, головной офис журнала в Нью-Йорке готов спонсировать эти эксперименты, но читать его совершенно невозможно. Глянец мертв? Нет!

Pro: Афиша

Два раза в неделю команда Ильи Красильщика выдает на-гора уйму полезной информации. «Афиша» сегодня - это не просто анонс мероприятий на неделю, это авторитетное мнение людей, которые буквально держат руку на пульсе большого города.

Москва предстает именно такой, какой она есть - без перегибов в Рублево-Успенское мифотворчество. Рецензии без патоки рекламной лести заставляют тебя или встать и пойти на премьеру фильма, или возненавидеть его. Ребята, так держать!


Синемания

Хороших фильмов было много. Радовал как мейнстрим (та же «Социальная сеть» Финчера), так и фестивальные новинки («Призрак» Полански). Стоит выделить частные успехи отдельных актеров: Лео ди Каприо в «Начале» и Клуни в «Американце» еще раз доказали, что принадлежат к самой высшей касте Актеров мирового кинематографа с большой буквы.
Но вернемся с небес не землю, то есть в отечественный прокат.

Con: «Утомленные солнцем - 2»

Вообще-то изначально нам хотелось выделить Никиту Сергеевича Михалкова в отдельную категорию, назвав ее «Антигерой года», но потом мы решили не переходить на личности и отметить вниманием его последний шедевр. В этом явно недешевом фильме, созданном при активном вливании государственных (то есть, наших с вами) денег, утрировано все: непонятно, почему выжил прославленный комдив - напоминает детскую игру в войнушку (А я такой из последних сил...). Неясно, откуда и, главное, зачем главному герою стальной коготь а ля Крюгер. Совершенно неправдоподобно гибнет рота молодых кремлевских курсантов. Режиссер, старательно разжевывая зрителю простую идею, что они - агнцы Божьи, превратил сцену в сущий фарс. Ляпов много. Отвечая на обвинения в проплаченном критиканстве, приведем данные по сборам в прокате: фильм еле собрал 10 млн. долларов при потраченных сорока с лишним.

Pro: «Кочегар»

Минимализм Балобанова (бюджет фильма порядка 7 млн.), ограниченность используемых им инструментов: огонь, снег и глуповатая мелодия Дидюли - профессионализм самой высокой пробы. Это - концерт, сыгранный Паганини на одной струне. Больше говорить ничего не будем - иди и смотри.


Факап года

Извержение исландского вулкана с непроизносимым названием парализовало трафик всей Европы. Аэропорты стали чем-то вроде зоны боевых действий с десятками тысяч заложников, а предприимчивые ребята из Прибалтики брали по три тысячи евро за поездку до Парижа. Такой, казалось бы, пустяк лишний раз напомнил «продвинутому» человечеству об его истинном месте в этом мире. Если таковых вулканов случится несколько одновременно по всему свету, то наступит пресловутый конец этого самого света. По крайней мере, в том виде, к которому мы привыкли.


Человек года

Сергей Сотников стал известным после того, как задал вопрос премьеру Путину во время его последнего телемоста. Хотя стране надо было узнать героя как минимум тремя месяцами ранее, когда Ту-154 с 79 людьми на борту аварийно сел на полосу закрытого аэропорта Ижма в республике Коми. Экипажу удалось посадить, как тогда объявили все СМИ, машину на заброшенную полосу.

Оказывается, что долгие 12 лет после закрытия начальник аэропорта Сергей Сотников регулярно приходил на бывшее место работы и самостоятельно расчищал взлетно-посадочную полосу. Именно благодаря этому самолет не развалился на части при посадке.
Изумленному Путину герой ответил: «Я просто надеялся, что аэропорт когда-нибудь откроют».

Сергей, спасибо! Мы надеемся, что Вы получите заслуженную награду. Покуда есть такие люди, у нас остаются шансы на спасение.

1.
Мария смотрела в окно, обхватив обеими ладонями чашку с горячим кофе. Временами она делала небольшой глоток, не отрывая взгляда от невидимой точки то ли на стекле, то ли в воздухе, и кофе обжигающим шариком скатывался в желудок, разрываясь там маленьким взрывом.
Рядом с ее домом был детский садик, густо заросший тополями и кленами. По утрам детей выводили на прогулку, и они оглашали двор громкими сбивчивыми криками. Со временем Мария привыкла просыпаться под это радостный гул. Летом, когда все окна были широко раскрыты, детские голоса врывались в спальню вместе с прохладным ветром, вливаясь в чуткую утреннюю дрему.
Они кричали и сегодня, но в разряженном воздухе голоса казались громче, будто дети были ближе. Или просто выросли за ночь.

Одеваясь, она мельком посматривала на экран телевизора, где беззвучно разевали рты музыканты. Было интересно наблюдать за тем, как они закатывают глаза, прижимают к груди руки, беспомощно пытаясь выразить свои чувства, умоляя пустить их в комнату, за плазменную панель, будто огромные рыбы в аквариуме, изумленно пялящиеся в обе стороны одновременно.
Когда на экране начал страдать сладенький мальчонка с подведенными глазами, Мария с каким-то садистским наслаждением нажала на красную кнопку пульта, не оставив ему ни малейшего шанса.

2.
Машины двигались медленно. Грязные, с наскоро протертыми фарами и номерными знаками. Водители автоматически совершали действия руками и ногами, бездумно вперившись остекленевшим взглядом в стоп-сигнал машины впереди. В салоне каждой играло русское радио, и юродивые ди-джеи о чем-то быстро разговаривали с такими же юродивыми, позвонившими в студию. Они шутили, смеялись над собственными шутками, и продолжали говорить-говорить. А люди за рулем заторможено покачивали головой им в такт.
- Я тебе сказала, что смету надо отправить не позднее одиннадцати часов! У меня встреча с ним через полчаса!
Тонкий голосок на другом конце провода что-то жалобно пропищал.
- Мне плевать на проблемы с почтой!
Мария громко говорила в телефон, придерживая его одной рукой, а другой прикуривая сигарету.
- Андрей, мне похер. Либо ты отправляешь ему смету, либо ищешь себе другую работу.
Бросив трубку на сиденье рядом, она громко выдохнула дым и посмотрела по сторонам. В большой машине слева на заднем сиденье ехал какой-то мужик. Он выразительно улыбался, демонстрируя отбеленные зубы. У типа был большой квадратный подбородок и глубоко посаженные глаза.
Интересно, чего он ожидает? Что Мария улыбнется в ответ и смущенно потупит взор? После чего этот черный членовоз обгонит ее маленькую машинку и замигает аварийками, приглашая остановиться?
Девушка сжала кулак и показала ему средний палец. Тип перестал улыбаться и откинулся на спинку сиденья.
« Сегодня ближе к вечеру ожидается первый снег, так что завтра город встанет» - скороговоркой произнесла девушка-ведущая.
Телефон зазвонил вновь.
Увидев имя звонящего, Мария поджала губы. Помедлив, она вернула телефон на то же место. Трубка тренькнула еще несколько раз и замолкла. Девушка испытала чувство, схожее с тем, как когда выключила телевизор.

Москва – это странный город. В нем живут заносчивые люди, болезненно относящиеся к своему положению. Эта болезненность заставляет их платить за обычные, в общем-то, вещи втридорога, ходить в рестораны с плохой едой и тоже переплачивать.
Проезжая по самой дорогой улице, Мария смотрела на бутики известных итальянских марок, расположенные в старых домах, дворы которых были заставлены переполненными мусорными баками. Во многих окнах на верхних этажах еще стояли деревянные рамы со времен постройки с облупившейся краской. Зато внизу продавались мужские костюмы по цене равной среднегодовой зарплате в стране.
Жители были похожи на маленьких детей, которые собрались приготовить обед на родительской кухне, но, наигравшись с мукой и яйцами, разбив пару стаканов и разлив молоко, бросают все и убегают к себе, предоставив взрослым разгребать завалы. Так и люди этого города: пытаются сделать что-то стоящее, но в итоге плюют, забирают накопленное и уезжают далеко прочь.

3.
Встреча была назначена в одном из тех московских ресторанов, которые претендуют на все три звезды сразу. Они отличаются хамоватыми хостес, перекочевавшими сюда из стрипклуба, интерьером от одного и того же дизайнера и непременной гречневой кашей в меню.
Клиент – продюсер многочисленных групп и сольных сингеров – пил ромашковый чай с медом.
- Маша, я в шоке от твоей сметы! – вместо приветствия начал он.
- Добрый день, Игорь Матвеевич.
- Это что, бюджет Олимпиады в Сочи?
- Цены нормальные, просто Вы сразу все три носителя задействовали: и наружку, и радио, и ТВ.
- Так именно поэтому мне нужен дисконт! – изо рта продюсера вылетели капельки меда или чая
- Там есть дисконт, все учтено. Мы Вам 25% сбрасываем.
- Маша, ты думаешь, я цен не знаю?! Мне что, Диме звонить надо?! – после этого он в течение пятнадцати минут скрупулезно перечислял все позиции, высчитывая правильные стоимости одному ему ведомым способом.
Мария смотрела на волнующегося лысого человечка напротив нее.
Странно, раньше она бы попыталась успокоить важного клиента, предложив ему пересмотреть условия и в итоге сделав дополнительную скидку из прибыли фирмы. Но теперь где-то в глубине поднималось глухое урчащее чувство, смесь брезгливости и раздражения.
Мария взяла сигарету, неспешно прикурила и выдохнула дым в сторону.
Продюсер, покончив с расчетами, откинулся в кресле и начал изучать снующих мимо официанток. Они были похожи на маленьких ярких птичек, которых очень хочется поймать и крепко сдавить в руке, пока не затрещат, ломаясь, хрупкие полые косточки, потому что другого способа удержать их нет.
Лысая голова плавала в клубах дыма, слабо фосфорицируя в темном помещении.
- Да не вопрос, поговори с Димой.
Продюсер удивленно посмотрел на нее. Она с тихим вызовом выдержала взгляд голубых глаз, бледных, как у рыбы, почти совсем без ресниц. Потом встала и, не попрощавшись, пошла к выходу.

4.
«Гидрометцентр обещает обильные снегопады этой ночью. Коммунальные службы города рапортуют о полной готовности».
Снова дорога, длинная и вязкая. Грязные машины, подрезающие одна другую. Водители нервничают, пытаются втиснуться в узкие просветы, им не дают, они психуют еще больше, матерятся. Видно, как зло шевелятся их губы, можно даже прочесть отдельные слова.
Звонит телефон. Мария смотрит на номер и опять не отвечает, ей неприятен этот номер, этот звонящий человек, который не может или не хочет понять, что когда не берут трубку так часто, надо удалить этот номер навсегда. И тогда тебе позвонят сами...
Еще один звонок.
- Маша, ты чокнулась окончательно? Ты что Лысому сказала?
- Дима, не кричи. Я с этим дебилом больше не могу разговаривать. Он достал торговаться всякий раз как баба. Общайся с ним сам.
- Маша, так нельзя. Ты забылась, по-моему!.. Ты…
- Дима, ну уволь меня, ОК?
Дима помолчал пару секунд.
- Ты когда в офисе будешь?
- Через пару часов.
- Хорошо, поговорим потом.

5.
Над башней на Каширке кружили вороны. Много ворон, облетающих шпиль. Они деловито махали крыльями, пронзительно каркая, садились на антенны, взлетали вновь…
На первом этаже было много людей, которые сновали от регистратуры к аптеке, забегали в многочисленные двери. Новых больных можно было узнать по испуганным широко раскрытым глазам. Этот взгляд как бы хватал тебя за руку и умолял: «Скажите, что это неправда, это ведь не может быть правдой!». Больные с опытом (таковых было гораздо меньше) смотрели не по сторонам, а глубоко внутрь себя, отгородившись от всех непробиваемой стеной недуга.
В лифт вслед за Марией зашел человек с повязкой, закрывающей рот и нос. У него была почти лысая голова с редкими светлыми волосиками, пробивающимися из желтой кожи. Он безучастно посмотрел на красивую женщину и прислонился к стенке.

В палате Оксаны был полумрак.
- Не хочу, чтобы меня кто-то такой видел – сказала она, медленно вставая с постели.
Мария подошла и наклонилась поцеловать подругу. Та увернулась, и губы угодили в макушку. От волос исходил горьковатый химический запах.
- Ты хорошо выглядишь.
- Ага, как мумия. Они меня уже начали бальзамировать этой гадостью. Меня тошнит постоянно, и голова кружится.
Оксана лежала в палате одна. Это стоило Марии невесть каких усилий и денег. Поначалу подруга отказывалась, но пару недель назад, ночью, Мария просто вызвала скорую и, дав сто долларов бригаде, привезла сюда.
Оксана таяла. У нее уменьшился овал лица, а пальцы стали походить на тонкие птичьи лапки, которыми она вцеплялась в руку Марии, когда после дозы обезболивающего со снотворным, хрипя, погружалась в тяжелое забытье, полное ярких, быстро сменяющих друг друга образов.
- Я тебе принесла фильм хороший.
- Спасибо, положи на тумбочку.
На тумбочке лежала зажигалка.
- Ты что, куришь?! – воскликнула Мария.
- У парня с соседней палаты трава была. Она помогает хорошо. Здесь даже доктора покуривают.
-Блин, ты дура полная! Тебе нельзя, слышишь?
Оксана прищурилась и улыбнулась той прежней улыбкой, которая свела с ума не одного мужика.
- Мне все теперь можно, Машут…
- Не говори херни всякой.
- Давай по коридору походим, я еще не выходила сегодня.

Трудно сказать, что чувствует здоровый человек в этом отделении. К первоначальному и безусловному страху присоединяется чувство постыдного любопытства, потому что нет иной болезни, которая смешивала бы жизнь и смерть в одном теле так легко. А потом, часто вместе со слезами, приходит очищающее опустошение.
В коридоре было пустынно, только пару человек сидело на диванах с книжками в руках. Свет был приглушенный. Здесь вообще все старались делать тихо.
Оксана шла тяжело, часто останавливаясь отдышаться.
Когда они добрались до большого окна, она потянула Марию к запасному выходу и спросила:
- Ты сигареты взяла?
Мария попыталась возмутиться, но Оксана просто покачала головой и посмотрела ей в глаза:
- Слушай, забей. Я ведь все равно достану.

- Как Сашка?
Мария неопределенно повела головой.
- Да никак. Надоела эта щенячья преданность. Он раздражает своим желанием все сделать правильно.
- Это плохо?
- Не знаю, Ксюха. Наверно, неплохо. Но в последнее время я себя ненавижу, а кого-то еще терпеть, просто сил нет.
Оксана усмехнулась и стряхнула пепел на пол.
- Ну, мне тебя сложно понять, как ты догадываешься.
Мария промолчала.
- Здесь народ мрет под утро, часов в пять. Ты не представляешь себе, как страшно становится, до холодного пота… Но постепенно страх проходит, знаешь. А когда светает, становится совсем спокойно.
Дверь приоткрылась, и в щель заглянул парень лет тридцати, обритый наголо.
- Привет! - улыбнулся он Оксане.
- О, здорово!
- Ты как сегодня?
- Я – легко!
- Тогда через пару часов зайду. Кстати, сегодня снег обещают.
Парень прикрыл дверь и зашаркал по коридору.
- Это у него трава… Мы с ним поспорили, кто дотянет до первого снега. Мой последний ухажер - пояснила Оксана, улыбнувшись.
Она положила голову на плечо подруге и тихо сказала:
- Я тебя люблю, Машут… Спасибо тебе за все.
- Так, Ксюха, прекрати! Все хорошо будет, не ной только!
Оксана уткнулась ей в шею и поцеловав сухими горячими губами, прошептала: «А и так все хорошо…»

6.
Через несколько часов Мария сидела в небольшом кафе на Садовом.
За окнами медленно проплывали яркие огни автомобилей.
Витрины уже были украшены новогодними гирляндами, в углу наряжали большую мохнатую елку.
Девушка-официант, смеясь, подавала игрушки стоящему на стремянке парню.
За соседним столиком мужчина лет сорока в очках и твидовом пиджаке с заплатками на локтях говорил молоденькой девушке:
-… только из-за нечеткостей языка и нашего неумения выбирать правильные слова при общении друг с другом мы в некоторых случаях теряем до тридцати процентов информации!
Девушка внимательно слушала и кивала.

Кофе остыл. Примерно час назад после очередного звонка Мария отправила Сашке смску: «Больше не звони. Извини». Наверное, в это раз он все понял правильно, потому что ничего не прислал в ответ.
После этого написала письмо Дмитрию о том, что увольняется и в офис больше не приедет. Сотрудники начали звонить, как оглашенные, но она просто поставила телефон на беззвучный режим.
Марии стало спокойно, как будто вдруг отключили какой-то генератор напряжения там, внизу живота.
Она открыла ноутбук и, создав файл под названием «Роман_жизнь.doc», напечатала на странице:
«Это было утро в самом конце ноября, когда небо опускается так низко к земле, что задевает крыши домов. Не высоких двадцатиэтажных, а самых простых панельных пятиэтажек. И это небо не холодное и не теплое; не темное и не светлое. Оно раз в год на несколько дней застывает в состоянии равновесия, как огромный кусок мутного горного хрусталя, и висит себе, висит… А потом вдруг – достаточно просто громкого звука: захлопнутой двери или лая собаки, – небо разлетается на миллиарды мелких крошек, и идет первый снег…»

- Я же тебе говорю: они не размножаются! - главный зоотехник новосимбирского зоопарка, он же по совместительству уборщик клеток, а если надо - и всей территории питомника, Иван Иваныч Петров-Юганский (двойная фамилия досталась, как утверждал сам Иваныч, от бабки - графини. В ее аристократическое происхождение никто не верил, но обижать пожилого доктора зоологических наук никто не хотел), подошел к клетке и, просунув руку с морковкой, начал громко сопеть.

- Ты чего сопишь? - не понял Семен Кузьмич, директор зоопарка.

- Они на сопение идут - убежденно прошептал Иваныч и глубоко втянул в себя воздух.

Вдруг под огромной корягой в глубине клетки что-то зашевелилось. Раздался тихий стон, как будто взрослый человек, проснувшись ранним зимним утром, нехотя откинул теплое одеяло и встал с кровати.

Из-под коряги показалась большая лохматая голова, потом могучие плечи, мягкие лапы... животное потянулось и медленно побрело к ограде клетки.

По размеру и внешнему виду это был белый медведь, только голубого цвета. Именно глубокого голубого, равномерно распределенного по телу - никаких пятен или отметин. Поначалу, когда их только привезли, все так и решили, что это медведи. Ну, мало ли что могло с ними случиться - вот и посинели. Однако потом обнаружилось, что они сильно отличаются от полярных собратьев. Во-первых, синие особи были вегетарианцами. Ни в какую не ели ни рыбу, ни мясо. Налегали на всевозможные овощи, особенно гнилую картошку и морковку. Последнего факта объяснить никто не мог, но странностей с этими животными было столько, что на диету просто махнули рукой. Несмотря на кажущуюся простоту рациона, найти 100 кг мороженой картошки каждый день в удаленном северном городке было настоящей проблемой. Семен Кузьмич сбился с ног, объезжая все окрестные хозяйства и умоляя их директоров обменять мясо, деньги на которое были в скудном бюджете зоопарка, на гнилые корнеплоды. Опытные борцы с неурожаями чуяли подвох и отказывали.

Во-вторых... об этом Кузьмич не хотел вспоминать.


Животное подошло к прутьям клетки и ткнулось синим носом в руку Иваныча.

- У них нос горячий! Сухой и горячий! Но при этом здоровые, как быки! - воскликнул восхищенный зоотехник, который всю жизнь придерживался золотого правила ветеринара: «Если нос кошки/собаки сухой и теплый, лезь под хвост с термометром». Проникнуть под хвост, которого у особей не было, он не пытался: несмотря на кажущееся добродушие, они обладали недюжинной силой, демонстрация которой стоила зоопарку единственного транспортного средства - старого ржавеющего «уазика». Именно об этом и не хотел вспоминать Кузьмич, которому после пришлось купить машину из отложеных на старость средств. Другого выхода просто не было - расстояния в Сибири немалые...


Животное аккуратно приняло морковку из рук Иваныча и сосредоточенно начало ее пережевывать, урча и зажмурив от удовольствия синеватые глаза.

- У моей внучки чау-чау, собака такая, - сказал подошедший к клетке бухгалтер Яков Борисович, - так вот у нее язык ну в точности, как у этого... зверя. Такой же синий. Так я вот прочел, что предки этой самой чау - медведи! Может, эти синие родственники с чау-собачкой?..

- Ага - машинально ответил Кузьмич. - А у моей внучки попугай ара, такой же синий. Тоже родственники получаются?

- Не надо, Семен Кузьмич, отрицать кроссплеменные связи! - назидательно поднял вверх крючковатый палец старый бухгалтер. - Это еще Даун доказал!

- Не Даун, а Дарвин, - поправил его Иваныч, любуясь усевшимся перед ним зверем. - На еще морковку, мой хороший!

- Не хочу, мне еще надо квартал закрывать сегодня! - деловито ответил Яков Борисович и засеменил в сторону конторы.


- А почему ты решил, что не размножаются? - как бы про себя спросил техника директор.

- Ну, смотри: они уже два месяца здесь, так?

- Два с половиной...

- Так вот за это время ни разу даже не подошли друг к другу! Хотя я тебе точно говорю, что это самка и самец! Вместе - ни разу! Только тогда, ну... с «газиком» когда они....
Семен Кузьмич зло посмотрел на Иваныча и бросил:

- Ну и хер с ними! Я не могу их прокормить, понимаешь? Если они еще и размножатся, то мне останется только себя им скормить!

- Да не расстраивайся ты так... - за долгие годы совместной работы директор и техник стали почти родственниками, привыкнув делиться всем самым сокровенным. - Решим как-нибудь...
- Ага, как с крокодилом... - добавил Кузьмич, хотя и понимал, что говорить этого не следует.

Лицо Иваныча потемнело...

Крокодил был их, если можно так выразиться, общей болью. В голодные 90-е содержать красавца - трехметрового аллигатора было совсем не на что. В итоге, понимая, что животное может погибнуть голодной смертью, они пошли на должностное преступление, продав рептилию одному нуворишу, который долгие полгода ходил за директором буквально по пятам. На вырученные деньги зоопарк смог существовать без малого год. А вот с аллигатором произошла трагедия...

Его запустили в пруд на территории имения, в котором по пьяной лавочке устроили купание сам хозяин и его друзья-товарищи. В общем, одного Гена, как ласково называли крокодила служащие парка, скушал; двоих оставил инвалидами. Бедную тварь застрелили оставшиеся в живых. Говорят, даже контрольный в голову сделали, изверги...


Синее животное громко хрустело морковью, позволив Иванычу чесать у него за большим круглым ухом.

- И ведь реально ласковая скотина! - умиленно говорил он.

- Да, только вот откуда этот запах все-таки...

От животных постоянно пахло метаном. Это заметили с самого начала, когда начали убирать клетку - в тех местах, где они ночевали, запах был по-настоящему крепким. Как будто кто-то оставил газовую плитку включенной. Вопреки первой мысли, это не было побочным продуктом метаболизма - запах исходил от всего животного, его лап, головы, шеи...



- Н-о-в-о-с-и-м-б-и-р-с-к - привычно по буквам прочел в трубку директор. - Не Новосибирск, а с «м» посредине!

Их маленький городок путали с мегаполисом постоянно, отчего возникали постоянные проблемы с почтой и прочим. Непонятно, зачем его назвали так в 60-е. Еще непонятней, почему потом не переименовали.

- Я хочу поговорить с директором Московского зоопарка!

- Его нет на месте - пропищала еле слышно трубка допотопного дискового телефона.

- Так попросите его мне перезвонить, в конце концов! Я уже раз двадцать вам звоню! Это уникальное дело!

- Не кричите. Мы передадим.

Сразу после того, как охотники-чукчи притащили двух спящих зверей в зоопарк, Семен Кузьмич пытался дозвониться до любой вышестоящей инстанции, чтобы привлечь внимание к этому феномену. Однако все его письма, отправленные заказной почтой, и бесконечные звонки оставались без ответа. Система была глуха ко всему, что не касалось нефти, газа и нанотехнологий в Сколково.


Находясь на грани отчаяния, пожилой директор все чаще вынашивал планы досрочной отставки. Его дочь, проживавшая в Сочи, давно звала рано овдовевшего отца к себе. Ее муж владел небольшой строительной компанией, занятой подрядом на Олимпийской стройке. Строил он хорошо и не покладая рук - вот уже и трехэтажный дом появился на берегу моря, небольшой охотничий домик рядом, в котором и предлагалось поселить отца. В перспективе значился семейный отель, документы на который уже оформлялись на имя Семена Кузьмича... Так что работы было много.


Тем не менее, он всей душой любил созданный им зоопарк. В 60-х его командировали из Ленинграда в этот крошечный городок, затерянный в сибирской тайге. Составной частью программы по облагораживанию закрытых моногородов значилось создание зоопарка. К этой задаче перспективный и амбициозный зоолог из «центра» преступил с полной самоотдачей, благо, что денег на проект не жалели.

Стараниями Кузьмича в питомнике появились редкие виды: питон-альбинос или White Brazilian (Boa Constrictor), утконос (Ornithorhynchus anatinus) и даже носорог белый (Ceratotherium simum).

Он уже видел, как в его детище привозят международные делегации. Слава зоопарка растет, и он превращается в огромный крытый город-сад, где животные обитают в максимально приближенной к естественной среде обитания, не ведая, что вокруг на многие тысячи километров простирается тайга...

В 70-х рост притормозили, но поддерживали созданное на прежнем уровне.

В 80-х постепенно начали сокращать финансирование - и вот питон переехал в Москву, а только что родившая самка кенгуру - в Берлин.

А потом наступил коллапс...


От тяжелых дум Семена Кузьмича оторвал Анатолий Анатольевич Мудин. Старинный приятель, полковник КГБ, Анатолий Анатольевич раньше курировал область по вопросам... Ну, по тем вопросам, по которым курирует обычно это учреждение области, регионы, страну... По широким, короче говоря, вопросам...

Сойтись им с Кузьмичем помогла страсть к экзотическим рыбкам: у обоих полдома было отдано под аквариумы и очистительные сооружения. Постепенно увлечение переросло в дружбу. А после скоропостижной кончины супруги директора зоопарка отставной полковник взял его «под крыло».

Они встречались не реже двух-трех раз в месяц, но после появления синих зверей Семен

Кузьмич совсем забыл о товарище, пока тот не позвонил сам.


- Ну что, биолог? Как происхождение видов?

- Да от такой жизни совсем озвереешь...


...Два часа спустя приятели опустошили наполовину вторую бутылку редкого коньяка, который Анатолий Анатольевич доставал Бог знает, где.

- А чего ты мне про этих зверей раньше не рассказал?

- Да понимаешь, совсем зарапортовался...

- И чё они с машиной сделали?

- А вот это интересная история. «Уазик» мой, как ты знаешь, всегда стоял, где придется. Вот один раз его и поставили рядом с их клеткой. Так они прямо обезумели! Начали на прутья бросаться, реветь, хотя животные обычно спокойные. А потом как махнут через забор оба! И на «уазик»: давай его раскачивать, завалили на бок, в общем...

Семен Кузьмич вылил остаток коньяка себе в рот и замолчал.

- А дальше что? - тихо так спросил товарищ Мудин.

- Ну, а что дальше? Добрались они до баллона.

- Какого баллона?

- Ну, газового, какого еще... Мы же за пару недель до того «уазик» на газ перевели...

И все... Подумали, что хана нам всем... Рванет на хер...

- И что?...

- Ну, и все... Крышку с баллона сорвали они...

- И что?!

- Не, ну чего ты заладил? Что-что... Да ничего! Сорвали, газ вытек...

- Куда вытек?

- Отстань, Толик. У меня и так проблем полон рот...

Но у Анатолия Анатольевича глаза вдруг сделались колючими и совсем непьяными.

- Значит так, Семенов, это тебе не просто так. Это важное дело. Что это за звери? Как они себя ведут? И подробней про газ давай.

В любой другой ситуации Кузьмич бы послал подвыпьевшего полковника по известному адресу, но не тут-то было.

Во-первых, Мудин назвал его по фамилии, чего ранее не случалось, а во-вторых, он не был пьян ни на йоту...

- Эээ... Ну...

- Ты сказал, что они не размножаются, так?

- Ну, да...

- А что после того, как они «уазик» грохнули, было?

- Эээ. Да не помню я... Вроде... Подожди, дай Иваныча спрошу.

Директор набрал на огромном мобильном телефоне номер своего главного помощника.

- Иван Ивныч, привет. Скажи, а звери как себя вели после того, как «уазик» поломали?

- Эээ... Ну, они себя странно вели, если честно... начали друг за другом бегать.

- А потом?

- Э-ээ... А потом... Не знаю, потом убежали в логово...

- Оба?

- Э-ээ... Так и есть, оба!..

- Понял тебя, спасибо!

Кузьмич дал отбой и повернулся к незнакомому ему Анатолию Анатольевичу Мудину.

- Ну, вроде как, они там потом в логове вдвоем были...

- У тебя телефон есть? - неожиданно жестко спросил полковник.

- Да, вот.... Конечно... - засуетился Кузьмич.

Мудин набрал номер и, услышав ответ, встал во весь рост.

- Это полковник Мудин. Срочно дайте добавочный «Один»...


Все, что произошло дальше, было похоже на сон.

Телефон в конторе зоопарка, обычно молчавший месяцами, не замолкал ни на минуту. Через час после звонка полковника КГБ прибыла бригада ОМОНа, оцепившая клетку с голубыми зверями. Через два в воздухе застрекотал вертолет...

Прибывший из столицы области майор ФСБ резво подбежал к Мудину и, взяв под козырек, представился.

- Толя... - тихо спросил Анатолия Семен Кузьмич.

Полковник обернулся и посмотрел на друга так, будто видел в первый раз. Потом черты лица «гэбэшника» смягчились и, взяв Кузьмича за локоток, он отвел его в угол.

- Сеня, смотри. Это дело государственной важности. Это не просто звери, понимаешь?

- Толя, я ни хера не понимаю... Что этот вертолет делает в загоне для лам, ты мне можешь объяснить?

Мудин тяжело вздохнул и, закурив папиросу без фильтра, устало сказал:

- Ты слышал когда-нибудь про нибелунгов?

Кузьмич напряг память и, благодаря умнице-жене, пичкавшей его самыми разными книгами, ответил:

- Ну, был такой немецкий род, который владел сказочными богатствами...

- Сеня, никакой это не род. Это животные такие. Они могли находить разные полезные ископаемые: сначала железо, потом золото, потом нефть, теперь газ. Их впервые обнаружили на территории Германии в 14 веке еще. А мы за ними охотимся с 40-х годов, с конца войны...

- Толя, ты чего? Ты перепил?..

Мудин горько усмехнулся.

-Если бы... Думаешь, почему «первый» в Дрездене ошивался в 80-х? Хонеккера караулил?

У Кузьмича поплыло перед глазами.

- Какой такой «первый»?..


На следующий день в закрытый двадцать лет назад аэропорт Новосимбирска прилетел самолет. Все улицы города были оцеплены, на тротуарах стояли БТРы.

В зоопарк Кузьмич не попал бы ни за что, если бы не заночевал в каморке позади клетки с голубыми медведями, которые оказались нибелунгами.

...К вольеру в плотном кольце охраны подошел невысокий лысоватый человек в куртке с капюшоном. Его Кузьмич узнал сразу. Позади него сервильно маячил Анатолий Антольеыич с корзинкой, из которой торчали усы морковки. Важный лысоватый человек присел на корточки, прижался лицом к прутьям и громко засопел, прямо как зоотехник Петров.


Из логова высунулась синяя косматая голова...


Семен Кузьмич принял «карволол», чего с ним не случалось никогда, и сел в кресло-качалку. После всего того, что произошло в зоопарке в последние четыре дня, он твердо решил отправиться на заслуженный отдых в Сочи.

На «первом» канале начались девятичасовые новости.

«Президент Российской Федерации, Дмитрий Анатольевич Медведев, срочно вылетел в город Новосимбирск, что в Эвенкийском автономном округе, для участия в открытии нового крупнейшего в мире газового месторождения, оператором которого официально объявлен международный консорциум под руководством «Газпрома».

Голова Семена Кузьмича тихо опустилась на грудь. Он крепко спал.

Как справедливо заметила в свое время А.А. Ахматова автору нижеприведенных строк: «Иосиф, мы с Вами знаем все рифмы русского языка», что для непосвященных значит: «Все стихи уже написаны».

И в самом деле, сказать что-то новое, пусть даже другими словами, сложно. Куда важнее суметь прочесть то, что уже было написано другими, отнюдь не самими последними людьми. Ибо обстоятельства их жизни мало располагали к сохранению человеческих качеств, не говоря творчеству.

Не беря на себя просветительских задач, мы предлагаем вашему вниманию отрывок из эссе, которое заслуживает самого пристального внимания со стороны тех наших современников, кто считает себя свободомыслящими интеллектуалами.

 

И.А. Бродский, «Меньше Единицы»

 

...Мое поколение сия чаша отчасти миновала. Мы произросли из послевоенного

щебня --  государство зализывало собственные раны и не могло  как следует за

нами проследить. Мы  пошли в  школу, и,  как ни пичкала нас она  возвышенным

вздором, страдания  и  нищета  были  перед  глазами  повсеместно.  Руину  не

прикроешь  страницей  «Правды».  Пустые окна пялились на  нас,  как глазницы

черепов, и при всем нашем  малолетстве  мы ощущали трагедию. Конечно,  мы не

умели  соотнести  себя с  руинами,  но в этом и  не  было нужды: их эманация

обрывала смех.  Потом смех возобновлялся, и вполне бездумный,--  но это было

все-таки  возобновление. В послевоенные  годы  мы чуяли  в воздухе  странную

напряженность; что-то нематериальное,  почти призрачное. А мы были  малы, мы

были мальчишки. Скудость окружала нас, но, не ведая  лучшего, мы от  нее  не

страдали. Велосипеды  были старые,  довоенные, а  владелец  футбольного мяча

почитался  буржуем. Наше белье и  одежки были скроены матерями  из отцовских

мундиров  и  латаных  подштанников: adieu,  Зигмунд  Фрейд.  Так что  вкус к

имуществу  у нас не развился.  То, что доставалось нам потом,  было  скверно

сделано и уродливо на  вид. Самим вещам  мы  предпочитали идеи  вещей, хотя,

когда мы глядели в зеркало, увиденное там нас не очень радовало.

     У нас не было своих комнат, чтобы заманить туда девушку, и у девушек не

было  комнат. Романы наши были  по  преимуществу романы  пешеходные и романы

бесед; если  бы  с нас  брали  по одометру, это встало  бы в астрономическую

сумму. Старые склады, набережные реки  в заводских районах, жесткие скамейки

в мокрых  скверах и холодные подъезды  общественных зданий --  вот привычные

декорации  наших первых пневматических блаженств. У нас  никогда не было так

называемых   «материальных   стимулов».  А   идеологические   смешили   даже

детсадовцев. Если кто-то продавался, то не за добро и не за комфорт: таковых

не имелось в наличии.  Продавался он по душевной склоннности и знал это сам.

Предложения не было, был чистый спрос.

     Если  мы делали  этический  выбор,  то исходя не столько  из окружающей

действительности,   сколько    из   моральных   критериев,   почерпнутых   в

художественной  литературе.  Мы  были  ненасытными  читателями  и  впадали в

зависимость  от  прочитанного.   Книги,  возможно  благодаря   их   свойству

формальной завершенности, приобретали  над  нами  абсолютную власть. Диккенс

был  реальней Сталина и Берии. Романы больше всего остального влияли на наше

поведение и разговоры, а разговоры наши на девять десятых были разговорами о

романах.  Это  превращалось  в  порочный круг, но мы  не  стремились из него

вырваться.

     По своей этике это поколение оказалось одним из самых книжных в истории

России -- и  слава Богу. Приятельство могло кончиться из-за того, что кто-то

предпочел Хемингуэя Фолкнеру; для нас  Центральным Комитетом была иерархия в

литературном пантеоне. Начиналось это как накопление знаний, но превратилось

в  самое важное занятие, ради которого можно  пожертвовать всем. Книги стали

первой  и  единственной  реальностью,  сама   же  реальность  представлялась

бардаком или абракадаброй. При сравнении с другими, мы явно вели вымышленную

или выморочную  жизнь.  Но если подумать, существование, игнорирующее нормы,

провозглашенные в литературе, второсортно и не стоит  трудов. Так мы думали,

и я думаю, мы были правы.

     Инстинкты склоняли нас  к  чтению, а  не к действию. Неудивительно, что

реальная наша  жизнь  шла  через пень-колоду.  Даже  те из  нас,  кто  сумел

продраться через дебри «высшего образования», с неизбежным  поддакиванием  и

подпеванием  системе,  в  конце  концов,  не  вынеся  навеянных  литературой

угрызений,  выбывали из игры. Мы становились чернорабочими -- на  физических

или  издательских  работах,--  занимались  чем-то  не  требующим  умственных

усилий: высекали надписи на могильных плитах, изготовляли синьки, переводили

технические тексты, проявляли  рентгеновские снимки, работали счетоводами  и

переплетчиками.  Время  от  времени мы  появлялись  на  пороге  приятельской

квартиры, с бутылкой  в одной руке, закуской,  или конфетами, или  цветами в

другой, и  просиживали вечер, разговаривая,  сплетничая, жалуясь на идиотизм

высокого  начальства и гадая, кто  из нас скорее  умрет. А  теперь я  должен

отставить местоимение «мы».

 

     Никто не знал литературу и историю  лучше, чем эти  люди, никто не умел

писать  по-русски лучше, чем они,  никто не презирал наше время сильнее. Для

этих людей цивилизация значила  больше, чем  насущный хлеб и ночная ласка. И

не были они, как может показаться, еще одним потерянным поколением. Это было

единственное  поколение русских,  которое нашло себя, для которого  Джотто и

Мандельштам  были  насущнее  собственных  судеб.  Бедно  одетые,  но  чем-то

все-таки  элегантные,  тасуемые   корявыми  руками   своих  непосредственных

начальников, удиравшие, как зайцы,  от  ретивых государственных гончих и еще

более ретивых лисиц, бедные и уже не молодые, они все равно хранили любовь к

несуществующему  (или  существующему  лишь в их  лысеющих головах) предмету,

именуемому цивилизацией. Безнадежно отрезанные от большого мира, они думали,

что  уж  этот-то мир  должен быть похож на них;  теперь они знают, что и  он

похож  на других, только нарядней. Я пишу это, закрываю глаза  и почти вижу,

как они стоят в своих обшарпанных кухнях со стаканами в руках и ироническими

гримасами на  лицах. «Давай, давай,--  усмехаются они.-- Liberte', Egalite',

Fraternite'... Почему никто не добавит Культуру?»

Она упала с лестницы высотой с трехэтажный дом, или может быть водонапорную башню. Просто поскользнулась и упала, как могло произойти не только с ней в ее тридцать два, но и с любым из нас в расцветное сорокалетие или неумелые двадцать. Множественные надломанности, разорванности, трещины и скрытые непоправимости... Ее невозможно было лечить из-за образовавшейся тягучей полости внутри. Казалось, что в ней, внутри ее не осталось ничего такого, что можно было хотя бы попытаться диагностировать. Это падение, как-будто вытеснило ее из самой себя и заполнило болью, униженностью и долголетними ядами ее бытие и суть.

Так она ходила по улицам с натянутой лживой оболочкой учтивости по отношению к собственной жизни и ничего не представляла собой внутри самой себя. Ее бедой была развалившаяся на части, как переваренная картошка, любовь. Любовь без начала и конца, которая просто пришла к ней, столкнула ее с лестницы, на которую она забралась по ступенькам безумия, и вот теперь она оказалось ничем. Обыкновенной женщиной с московской пропиской, апельсинами в холодильнике и хорошей зарплатой.

Мы встретились с ней случайно в магазине и столкнулись лбами в витринном стекле. Я посмотрела на нее и узнала в ее истонченном профиле что-то такое, что узнает каждая женщин когда видит приведение, вещающие о смертельной буре в душе и на ее окраинах за него, а может быть против. Я пыталась разговаривать с ней о чем-нибудь, но любая мелочь из всех фактурностей имевшихся на кофейном столике, напоминали ей о нем, о котором она меньше всего хотела размышлять.

- Может быть мне куда-нибудь уехать? - спросила она летавший рядом воздух.

- Хорошая идея. Поезжай домой, туда где ты выросла... там тебе станет легче.

- Я всю жизнь стремилась к тому, чтобы уехать из дома, забыть, отчертить, отречься. Это было главным нервом, на котором я балансировала, а теперь ты просто предлагаешь мне перерезать сонную артерию, бросить всю выношенную трудом глянцевость счастливой столичной жизни? Что ждет меня в том доме? Напоминание о том, кто я на самом деле? Погружение в отвратительную зыбь безысходности? - она начинала дребезжать истерикой, и мы обе замолчали. Кувшин разбился. Она плакала. Мы не могли больше говорить.

Она позвонила ранним утром и резко сказала: «Пожалуйста, всего на одну неделю, я не смогу поехать туда одна». И мы уехали, и это было не так сложно как может показаться тому, кто точно так же как и мы привык питаться рубленными степлерами, запеченными в соусе из офисной пыли в ксероксных лотках бумаги на огненной ярости вышестоящих. Мы просто взяли отпуск. Купили билет на поезд и отправились вдоль широкой реки далеко-далеко туда, где когда-то проплывали иллюзии и сбывшиеся мечты маленькой тридцати двухлетней девочки, по имени моя подруга.

Поезд, такси, шершавая булыжная дорога вдоль степных пустырей и чад далеких одиноких избушек. Поздним вечером мы подъехали к небольшому старому дому с деревянными ставнями и узорчатым крылечком. В окнах горел свет, так как будто задиристо напоминал установившейся тьме, граничащей с мглой, что жизнь еще на этом свете пусть ничтожная, но существует. Соседка затопила печь и сварила нам суп. Мы причесали волосы и уснули.

Я проснулась рано утром и упала глазами на низкое окно, которое было вровень с железной кроватью. То, что я увидела за окном...даже не сказать, что напугало, но поразило меня. Прямо за окном в буквальных двух шагах от дома я увидела могилы. Три настоящие обветренные могилы с железными узорчатыми крестами, а следом за ними еще в нескольких шагах шептался лес. И если бы, кто-нибудь в ту секунду шепнул мне на ухо, что мы оказались на краю света, то я бы лишь кивнула мурашками, которые неслись галопом вниз от шейных позвонков к тазобедренной кости по моему скелету.

Она тоже проснулась и смотрела на меня тенистыми глазами: «Я же говорила тебе. Вот он мой дом. В деревне, где нет ничего кроме порции лунного света на ужин и трех незадекларированных могил под окном». Она рассказала, что это ее одинокая бабка в войну похоронила у дома женщину и двух подростков, которых расстреляли немцы. Ей, бабушке, казалось, что если они будут рядом, то ей самой уже дальше жить не так страшно будет. Она рассказала, что провела в этом доме с бабушкой все детство в сытой но беспросветной убогости, за что авансом возненавидела всякого живущего здесь, на долгие годы вперед. Она не была здесь с тех пор как уехала учиться и ни когда не жалела.

Мы трудились с утра до вечера просто потому, что это был единственный способ выживания. Мы пилили дрова, топили печь, носили воду из колодца и мыли посуду студеной водой с хозяйственным мылом. Она молчала, иногда плакала, а потом опять молчала. Но на ее лице стали проступать судороги живого человека. Ее лицо стало двигаться а тело - ругаться. Она вскрикнула и неопрятно высказалась уколов себе палец дубовой щепкой, взвизгнула, облившись ледяной водой из колодца, и громко прокричала имя, потеряв меня из виду. Она затеяла уборку и перебрала все барахло в шкафах и, найдя свои школьные тетрадки, громко засмеялась надо словом «листьва», которое она выточила в первом классе в качестве непринужденной ошибки.

Мы гуляли до темных беззвездных ночей по окрестностям деревни и однажды, возвращаясь, увидели под самым боком дома у одной из могил белое пятно. Бездонная темнота размывала его очертания, но пятно будто висело неподвижно в воздухе. Нас обволокла тишина, и мы не могли двинуться с места. Прицелившись глазами на неведомую белизну, мы прижались друг к другу в нерешительности. Что это? - прошептала я. Она пожала плечами. Мы подошли на несколько шагов ближе. Пятно разрасталось и как-будто заколебалось в темноте. Мне стало жутко. Тогда она подняла с земли первый попавшийся камень и отчаянно бросила в шевелившееся пятно. Раздался тяжелый вздох и нечто, медленно развернувшись, шурша подножными ветками, направилось в сторону леса. Еще несколько секунд и пятно исчезло в лесу. Мы шмыгнули в дом и зажгли свет во всех комнатах. Я отправилась заваривать чай, а она села на кровать и захохотала. Она смеялась несколько минут, из ее глаз сочились слезы, а она все никак не могла успокоиться. Засыпая, мы твердо решили для себя, что это вероятно была заблудившаяся белесая корова, решившая скоротать ночь рядом с нами, но кто знает... Она разбудила меня ночью. Радостно сжимая ладони она сказала: «Знаешь, я так хорошо это чувствую... так отчетливо».

- Что чувствуешь?

- Я его ненавижу, всем сердцем ненавижу!

- Думаешь это хорошо?

- Да хорошо, но еще лучше мне от того, что вот эта звонкая ненависть скоро пройдет, не оставив он нем и следа. Я знаю.

Много месяцев спустя, уже в Москве я читала в журнале интервью с разорившимся предпринимателем. На вопрос о том, что он будет делать, если кредиторы все-таки признают его бизнес банкротом он ответил: «Траву поеду косить, в деревню, домой». Журналист наверное рассмеялся, а я поняла, что он не шутит.

- Нужны такие места, чтобы было хорошо и слышно, но не громко. И еще я не люблю, когда у актеров изо рта летят слюни!
- Мадам, простите?
- Слюни! Они так выразительно декламируют, что слюни брызжут прямо в зал!

Тайлер несколько заторможено смотрел на стоящую перед ним леди Спенсер, одетую в розовый костюм Шанель. «Розовый в восемь утра?..», медленно думалось ему. «Куда же она собралась в такую рань, если напялила на себя розовый?..»
Эти медлительность и туман в голове… откуда они взялись? Раньше он мог работать по двенадцать часов, потом всю ночь плясать в клубах – благо, двери лучших заведений Лондона всегда были открыты для консьержей пятизвездного The Pochester, – а затем отправиться домой к очередной знакомой, чтобы в восемь утра заступить на смену в отутюженном костюме и белоснежной рубашке.
А теперь все иначе. Ему едва хватает сил отстоять положенные часы за конторкой из черного дуба, ежеминутно и часто невпопад отвечая на звонки постояльцев, чтобы сразу после работы приползти домой и упасть, на снимая обуви и пиджака…
Сначала наступает сон – тягучий, как патока, вроде той, что варил из вереска его дед. От него становится жарко, потом липко, потом мокро – и он просыпается. На часах обычно три-четыре утра. Оставшееся время Тайлер ворочается, ходит на кухню пить воду, потом в туалет. Потом снова ворочается.
В те редкие ночи, когда с ним рядом Кеша, он прижимается к ней, что есть мочи, и утыкается ей в шею. Его надежда поскорее уснуть улетучивается с каждым глубоким вздохом этой тихой красивой девушки, которая ночами делается еще более далекой, чем днем. Хотя, казалось бы, куда дальше…
К нему приходят самые разные страхи: например, смертельной болезни. Иногда бывают болезни долгие и мучительные, а бывают – стремительные, как агония. Не знаешь, что хуже. Далее – потеря работы или вечное прозябание на работе текущей; а еще может быть уход Кеши или же жизнь с ней, которая не сулит ничего хорошего…

- Так когда будут билеты?
- А... миссис Спенсер, я уверен, что шестой ряд партера будет в самый раз! Мы доставим билеты к часу.
- Точно без слюней?!
- Каких слюней?..

Чернокожий Рэндл работал с ним всего пару месяцев. Он перевелся из соседнего Four Seasons, что было отчасти повышением, отчасти нет – владельцы считали, что сам факт работы в знаменитом отеле напротив Гайд-парка служит лучшим стимулом, поэтому платили немного. Интересно, а размер выплачиваемых себе дивидендов они рассчитывали исходя из таких же соображений?..
- Хе, она мне мою бабушку напоминает, пока ее насовсем не забрал к себе Альцгеймер.
- Не знал, что твоя бабушка была членом королевской семьи, Рэндл, - ответил Тайлер, тупо глядя на экран компьютера со схемой зала. – Она была принцессой Африки?
- Ты зря смеешься, Тайлер. Я ни разу не сожалею о том, что моя задница черная, как ночь перед Рождеством. А вот ты мне лучше скажи, что заставило тебя поменять имя на такое несуразное, как Блэк?
Тэйлора передернуло. Этот вопрос ему задавали все товарищи по работе как минимум раз в день.
Ну, да, теперь его имя – Тайлер Блэк. А раньше он был Дэниелом Вандом. Но два года назад он решил, что надо изменить жизнь, и самым правильным будет начать с собственного имени. А вот почему именно Тайлер…
- Отстань. Лучше проверь машину для Русского.

Русский был личностью легендарной. Вот уже второй год он приезжал раз в месяц и останавливался только в огромном сьюте на третьем этаже. Его всегда сопровождали разные девушки – преимущественно русские же «модели», как они сами себя называли. Но частенько к ним присоединялись красавицы из Венесуэлы и Бразилии. В такие ночи в номер доставляли несколько ящиков розового Кристала и пару банок белужьей икры, а на утро уборщицы стыдливо отводили глаза от маленьких сдувшихся цеппелинов на полу. Интересно, чтобы стало с их скромными филиппинскими и прибалтийскими душами, если бы они увидели следы кокаина на огромном серебряном подносе? Но управляющий отеля, мистер Уайт, слишком хорошо знал свою работу, чтобы позволить такой мелочи испортить репутацию отеля и его дорогих гостей.

- Кеша, привет. Я тебе вчера не мог дозвониться.
- Привет, Тайлер – Кеша всегда смотрела и улыбалась вам так, будто вы – мужчина ее жизни. Ее завистливые (или просто лучше осведомленные?) подруги объясняли этот феномен Кешиной близорукостью. Вот и теперь молодая индуска широко распахнула свои миндалевидные карие глаза, как будто не она избегала Тайлера вот уже несколько недель, всячески уклоняясь от разговора с ним под тем или иным предлогом, которые делались все менее и менее убедительными.
- Ты же знаешь, мы вчера встречались с девчонками из отдела бронирования – с легким укором произнесла она, продолжая улыбаться.
- А ну, да. Это все объясняет, конечно... – Тайлер мялся перед ее столом, в который раз недоумевая, почему в присутствии этой обычной, в общем-то, бабы он теряет все свои функциональные возможности.
Она промолчала, что само по себе было дурным знаком.
- Э, может, пообедаем сегодня? – без особой надежды спросил Тайлер.
- У меня будет всего двадцать минут – быстро парировала Кеша.
- Целых двадцать? Да ты сказочно щедра! – попытался съязвить он, но понял, что любое сопротивление бесполезно.
- Хорошо, давай просто в парк сходим – хотя бы белок покормим.
- Тогда ровно в час, - отрезала улыбающаяся девушка.

«Угораздило же меня…», думал Тайлер про себя, направляясь к стойке в левом углу лобби.
Отель готовился к приезду ближневосточного шейха. Специально для щедрых гостей в белых халатах из нефтеносной пустыни руководство превратило весь восьмой этаж в один бесконечный номер с сообщающимися между собой спальнями, гостиными, столовыми и коридорами, украшенными подлинниками импрессионистов. Данное излишество оценивалось в 50 тысяч фунтов в сутки плюс восемнадцать процентов НДС. Завтраки (тридцать фунтов с человека) были щедро включены в стоимость номера. Но шейху готовил его личный повар из привезенных им же продуктов, так что и тут отель The Pochester не прогадал.
В преддверии визита на восьмой этаж затаскивали огромные плазменные телевизоры во всю стену – шейх любил смотреть несколько каналов одновременно. По словам горничных, которые допускались в его личные покои, он часто неподвижно сидел перед пятью-шестью экранами с выключенным звуком и просто наблюдал за меняющимися картинками с разных концов света…

День становился все более стремительным – Тайлер даже смог заставить себя перестать думать о Кеше и сосредоточиться на хаотичных запросах, приходящих консьержу.
Мистер Левенштайн, инвестбанкир из Нью-Йорка, пробегая мимо, бросил ему отрывисто: «Столик в Чиприани на восемь. Я и Мэдлин». Мэдлин была его постоянной любовницей в Лондоне. Красивая блондинка, безуспешно пробовавшая себя в сериалах на ВВС, часто сопровождала в отель других господ, о чем мистеру Левенштайну знать не стоило. Всякий раз она подходила к Тайлеру и, скорчив уморительную гримаску, давала ему сто фунтов – больше, чем любой миллионер-постоялец. Тайлеру она искренне нравилась.
Практически все клиенты отеля на Парк-лейн были его постоянными гостями. О всех них персонал знал много такого, за что таблоид Sun отдал бы огромную сумму, но чувство избранности и причастности к великим мира сего удерживали сотрудников от искуса, несмотря на не самые высокие зарплаты. По сути, именно это чувство и было единственным настоящим элементом корпоративной культуры отеля.

- Миссис Спенсер?.. – Тайлер постучал в дверь номера.
- Да-да, входите…
Тайлер вошел в относительно небольшой номер, который вдовствующая герцогиня занимала по несколько недель пару раз в год. В комнате висел тонкий запах роз – большая ваза цветами стояла на каминной полке.
- Я принес билеты на сегодняшний спектакль…
- Ах, да… Спасибо, молодой человек… - она протянула ему пятифунтовую бумажку. Учтиво поклонившись, он взял купюру.
- Сколько вам лет?
- Тридцать один, мэм.
- Почти как моему Тоду....
Младший сын герцогини погиб много лет назад, катаясь на лыжах в Аспене.
Тайлер вежливо молчал.
- У вас есть девушка? – спросила его старушка. Она сидела в кресле с прямой спинкой и смотрела в окно.
- Эээ… нет, мэм. То есть да, мэм… Не знаю, мэм – это сложный вопрос…
- Ну, уверенности вам не занимать, это точно… - она протянула руку – только посмотрите на эти облака… какая прелесть. Знаете, в жизни все происходит само собой. Мы ничего не можем, на самом деле. Наша реакция на те или иные события, которые нам преподносит судьба, – это максимум, на что мы способны… а все остальное – просто суета…
Тайлер знал золотое правило – не вступать в пространные беседы с гостями. Можно стоять столбом хоть целый день, вежливо кивая, но не более.
- Да, мэм, разумеется… - пробормотал он.
- Так что просто надо ждать…


…Кеша присела на корточках, и большая откормленная белка стремительно побежала на задних лапках к ее протянутой руке. Схватив орешек фундука, она неторопливо и обстоятельно сунула его в рот и лишь после этого тяжело поскакала к огромному дубу.
- Какие же они здесь наглые! – воскликнул Тайлер несмотря на свое решении быть сдержанным.
- Они милые, - пропела Кеша. Как и многие индуски, некоторые фразы она произносила с легким акцентом, растягивающим и сглаживающим английские звуки.
«Это я милый!», захотел заорать Тайлер, но вдруг обмяк.
- Почему?
- Что почему? – улыбнулась она.
Вот еще одна идиотская привычка – переспрашивать, задавать глупые вопросы, тем самым завлекая слушателя в ей только ведомую игру.
- Почему ты меня бросаешь? – просто и тихо спросил он.
Кеша слегка закатила глаза, продолжая улыбаться. Она неспешно поднялась и повернулась к озеру, по которому фланировали утки и лебеди.
- Тайлер, ты хороший… - начала она
- Прекрати это дерьмо! Просто ответь на вопрос хоть раз! – не выдержал он
- Я, вроде как, и пытаюсь – неожиданно жестко ответила девушка, которую Тайлер не раз называл «моим индийским мотыльком».
- Просто ты… Ты какой-то вялый, особенно в последнее время… И потом, сколько можно быть консьержем на одном и том же месте? У тебя совсем нет амбиций?
- Так, значит, дело в деньгах?! – сам не заметив того, Тайлер встал с лавочки и подошел к Кеше.
- Нет, конечно…
Несмотря на бешено колотящееся сердце и сведенный от напряжения живот, Тайлер украдкой посмотрел на девушку. Его поразила ее безмятежность, как будто она говорила эти убийственные слова каждый день, и последних полутора лет не было и в помине.
- К тому же у тебя никогда не будет денег… - совсем тихо добавила она.

Стояли те редкие дни ранней осени, когда воздух был прозрачен и хрупок, как тонкий хрусталь. Стоит только задеть – и он с легким стоном рассыплется на миллиарды осколков. Огромные «боинги» неслышно парили над городом, заходя на посадку в Хитроу. На таком расстоянии их можно было принять за комаров или толстеньких фруктовых мух…
Обратно к отелю они шли молча. Это было что-то вроде дани их прошлому – последнее, что они сделали вместе.

- Мне нужны шнурки!
Тайлеру казалось, что стоящий напротив мистер Левенштайн говорил на каком-то иностранном языке – враждебном и совершенно непонятном.
- У меня встреча в семь! Мне нужны черные шнурки, круглые, а не плоские! Вы мне дали плоские!
- Шнурки… - пробормотал Тайлер. Да, конечно… он посмотрел на свои начищенные ботинки и, недолго думая скрылся за конторкой. Левнештайн от удивления умолк. Через секунду Тайлер разогнулся и протянул миллионеру свой черный шнурок. Круглый.
- Идиот… - пробормотал гость и, выхватив шнурок, побежал к себе в номер.

…Из Тайлера выкачали весь воздух. Его просто сдули и прислонили в стенке за стойкой с золотой табличкой CONCIERGE. Там он и стоял, превратившись в безучастного наблюдателя за пробегающими мимо людьми, проносимыми чемоданами, сумками…

Он вспомнил, как они первый раз вместе полетели в отпуск. Это была Венеция. Или Флоренция?..

- Ау, ковбой! Проспишь самое интересное!! – его трепал по плечу Рэндл. – Звонит Левенштайн, он срочно просит тебя в номер!

Тайлер постучался два раза, как того требовали правила.
- Да, открыто! – прорычали за дверью
В огромном двухкомнатном сьюте царил полумрак, все шторы были опущены, горели торшеры. На столике под картиной стоял почти пустой графин с коньяком, в воздухе висел сигарный дым.
Левенштайн стоял у дивана – в одной руке бабочка, в другой подарочная коробка.
- Я же просил упаковать это долбанное кольцо в черную бархатную коробку! Какого хрена вы подсунули мне синюю, да еще и с надписью Тиффани??
- Сэр, это и есть кольцо Тиффани… - попытался возразить Тайлер
- Дебил! Этот бриллиант стоит больше денег, чем ваш отель! Он никакого отношения к Тиффани не имеет, я его просто так в пакет положил! Это кольцо ручной работы!

Тайлеру захотелось ударить его. Просто сильно ударить, как, бывало, он не раз делал в пьяных драках в пабах. Вдруг Левенштайн замолчал и громко сглотнул – на миг Тайлеру даже показалось, что он его, и в самом деле, ударил. Но плотный высокий человек в белой накрахмаленной рубашке и со свисающими подтяжками стоял метрах в пяти от него. Он захрипел и закачался – бабочка спланировала на пол, коробка глухо упала на диван. Левенштайн попробовал сделать шаг, но не устоял и громко рухнул, унося за собой приличных размеров чемодан, лежавший на кресле позади него. Падая, чемодан перевернулся, и из него выпали деньги. Много денег – даже с такого расстояния Тайлер мог различить фунты и фиолетовые евро, франки и доллары; некоторые в пачках, некоторые – просто так, россыпью. Там же лежали большие фотографии, от содержимого которых Тайлеру стало не по себе…
Левенштайн хрипел все реже, его правая нога подрагивалась. Потом стало совсем тихо, а Тайлер все стоял, отказываясь верить в то, что он видел…

- Заходи, Тайлер!
Мистер Уайт восседал за огромным столом на кресле, больше похожем на трон. Генеральный менеджер был коротышкой и носил большие очки, поэтому смотрелся нелепо, почти карикатурно в этом интерьере.
Тайлер вспомнил, что был в этом кабинете только однажды – когда его принимали на работу.
- Тайлер… ты садись. Мне сложно начать… В общем, мистер Левенштайн и мы крайне благодарны тебе за то, что все произошедшее на прошлой неделе осталось в стенах отеля… Как ты понимаешь, мы могли здорово влипнуть, если бы.. Ну, ты меня понял…
Тайлер слушал своего босса, который от волнения даже постукивал каблуками своих ботиночек по ножкам трона. Он не мог узнать в этом мнущемся и тянущем слова человечке высокомерного и властного мистера Уайта.
- Эээ… мистер Левенштайн также очень благодарен тебе за то, что ты присмотрел за деньгами – не пропало ни одной купюры. Он просил тебе передать это.
Уайт протянул Тайлеру листок бумаги. Он подошел к столу и взял его – листок оказался чеком на пятьдесят тысяч фунтов.
- Более того… как ты, наверно, знаешь, у нас есть вакансия заместителя генерального менеджера в нашем отеле в Беверли Хилс… Это, можно сказать, наш флагман… Так что учитывая твои заслуги перед компанией, мы хотели был предложить тебе занять этот пост… М-да… Можешь, конечно, подумать… Но хотя, о чем тут думать? – нервно хихикнул Уайт.

Тайлер смотрел в окно на белые облака на ослепительно голубом небе. Они как будто сбились в стадо и быстро неслись над городом, отражаясь в реке и стеклянных стенах небоскребов.